Как назвать влагалище вежливыми словами

  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: 2004 (список заголовков)
08:51 

Котовский

bandini
Котовский

Виталик доел котлету, доскреб ложкой гречневую кашу, бросил тарелку в раковину и пошел одеваться. Было уже двенадцать часов, и Сережа наверняка ждал его в штабике – они договорились еще вчера.
Виталик закрыл дверь, повесил ключ себе на шею и пошел к лифту. Рядом с кнопкой вызова было написано черным маркером «Жать здесь». Это они с Сережей написали. А на этаже, где живет Маринка, они написали «Маринка – сука в юбке с прокладкой Always». За это им уже попало.
В лифте Виталик немного попинал стенку, там, где отстала пластмасса, а потом стал разглядывать наклейки. Больше всего ему понравилась голая тетка с большими мягкими сиськами, которая сидела, растопырив ноги. Он попробовал отковырять ее, но тетка прилипла прочно. Тогда Виталик ногтем соскреб большую часть сисек, оставив только голову и немного ног.
Во дворе было тихо и пусто. Только на скамейке сидели пенсионерки и разговаривали.
- Здрасте, - сказал Виталик Марь Семеновне, которая жила на одной площадке с ними. У Марь Семеновны было большое пузо и толстые ноги с вылезшими наружу уродливыми синими венами. Дверь у нее в квартиру была деревянной, и Сережа как-то предложил поджечь ее. «Ты чё? – сказал Виталик. - Дурак что ли!» Сережа стукнул ему в живот за дурака, и больше они об этом пока не говорили.
- Ишь, вежливый какой, - ехидно прошамкала одна пенсионерка. Виталик ее не знал. Наверное, она пригреблась с соседней многоэтажки, где жила все больше молодежь, и где ей было скучно. В груди что-то закипело - Виталику захотелось назвать ее старой сукой или того хуже пердящей мандой, но он удержался. За это могло влететь ремнем от отца.
Сережи еще не было. Виталик послонялся немного туда-сюда, нашел пустую пластиковую бутылку от минеральной воды и стал ее пинать. Он решил, что между двумя березами будут ворота, и забил туда за пять минут штук двадцать мячей, один даже головой. В списке бомбардиров он с отставанием в два мяча от Димки Сычёва был на втором месте. Его приглашали в «Челси» или в «Манчестер Юнайтед», но Виталик болел только за «Спартак» и не пошел.
В кустах под балконами валялись сморщенные старые презики и жестяные банки из-под «Колы». Виталик взял одну на пробу, поставил на асфальт, залез на скамейку и прыгнул, стараясь попасть по банке левой ногой. Банка оглушительно хлопнула. Пенсионерки переполошились. Они ругались и махали клюшками, а Марь Семеновна даже встала со скамейки. Виталик сбежал от них в кусты, туда где был штабик. Там лежало несколько кирпичей, а под кустом смородины были закопаны два американских доллара, которые Сережа стащил у старшего брата, и журнал Playboy. Чтобы журнал не испортился от земли и сырости, они завернули его в пакет.
Виталик откопал журнал и в сотый раз стал рассматривать картинки. Сказать по правде, журнал ему не очень нравился. В нем показывали только сиськи, и то не всегда. Вот как-то у Сережи дома, когда не было никого, они достали одну кассету у Сережиного брата в комнате и стали смотреть. Там показывали не только голые сиськи, но и большие пиписьки у мужиков, которые назывались хуй, и пиписьки у женщин, которые, как сказал Сережа, назывались пизда. Женщины и мужчины по очереди, а иногда и все вместе лизали друг другу пиписьки и терлись ими друг о друга. Это называлось ебаться. Они смотрели где-то полчаса, потом им стало скучно, и они пошли кидаться презиками с водой на балкон.
Вскоре во время тихого часа Сережа шепотом предложил Маринке, которая лежала на соседней кровати: «Давай ебаться!» Виталик не спал и слышал это, потому что его кровать стояла рядом. «Как это? – тоже шепотом спросила Маринка». Сережа объяснил, что нужно лизать пиписьки друг другу. У Виталика, который лежал осторожно, боясь пошевелиться, екнуло сердце, и от волнения он пустил струйку в трусы. Сережа с Маринкой накрылись одеялами и принялись возиться. Вскоре Маринка захихикала. «Щекотно! – сказала она, высунув голову из-под одеяла. – Дурак!». На шум пришла воспитательница и цыкнула на них.
На следующий день перед тихим часом к Сереже подошла провожаемая галдящей стайкой девчонок Надя, Маринкина подружка, и сказала, что тоже хочет поебаться с ним. Через неделю Сережа поебался со всей группой, только с Наташей Гусевой, толстой как булка, не стал. Он оставил ее Виталику. Писька у Наташи была противная и пахла чем-то резким. Ебаться Виталику не понравилось. А через два дня Танька Пущенко проговорилась маме, и Сережу со скандалом выгнали из садика. На улицу его не выпускали месяц.
Виталик долистал журнал до страницы, где было написано крупными буквами «10 способов сделать ваши отношения острее», когда в штабик залез Сережа.
- Здорово, еблан, - сказал он.
- Сам ты еблан, - обиделся Виталик.
Сережа треснул ему по шее.
- Больно же! Дурак!
- Смотри чё у меня есть! – Сережа достал спичечный коробок с нарисованным кораблем «Бригантина». В коробке сидел молочного цвета таракан и загнанно шевелил усами.
- Ух ты! – сказал Виталик.
- Он муки объелся, - объяснил Сережа. – У нас в шкафу есть пакет с мукой, так он ее и нажрался. Будем его испытывать.
Сережа закрыл коробок и спрятал его в карман.
Виталик под руководством Сережи построил полигон и обнес его высокой стеной из кирпичей. На полигоне была вырыта траншея, куда Сережа запустил таракана. Таракан настороженно замер. Сережа подтолкнул его палочкой. Таракан выбрался из траншеи и побежал к стене, где между кирпичами была щель.
- Лови, - закричал Сережа, - а то убежит!
Таракана поймали и посадили обратно в траншею, а щели замазали землей.
Потом Сережа принялся гонять таракана по полигону. Таракан бегал неохотно и все принюхивался, выискивая дыру.
- Придержи его! – скомандовал Сережа.
Виталик прижал таракана к земле. Сережа примерился и оторвал левый ус. Таракан дернулся, выскочил из-под палочки и побежал.
- Держи! – крикнул в запале Сережа.
Виталик поймал таракана у траншеи. Сережа оторвал второй ус. Таракана отпустили, тот забился в траншею и сидел без движения. Сережа потерял к нему интерес, забрал у Виталика журнал и стал разглядывать его, присматривая, впрочем, за тараканом.
Из-за кустов появился кот – здоровая рыжая скотина. Кот был Маринкин и звали его Котовский. Он был ужасно вредный, а Виталика ненавидел лютой ненавистью. Котовский пугался лифта и писался как котенок, если вдруг попадал туда. Сережа открыл это случайно, и потом они с Виталиком почти час возили его с первого на седьмой этаж, пока Марь Семеновна не пошла на обед. Кот загадил всю кабину, цапнул Марь Семеновну за ногу, когда та вызвала лифт, и, выскочив из кабины, с сумасшедшим мявом ускакал куда-то в кусты. Сережу, однако, Котовский побаивался.
- Чё надо? – спросил Сережа.
Котовский скосил на него одним глазом и лениво махнул хвостом. Тут он заметил белого таракана. Таракан Котовского заинтересовал. Он присел, забил хвостом и прыгнул, прихлопнув таракана лапой и уронив один кирпич из стены. Затем с урчанием съел.
- Ты чё, опупел совсем? – заорал Сережа, схватил кирпич и саданул Котовскому по спине. Кот тонко, почти истерически мяукнул и упал.
- Ты ему спину сломал! - крикнул Виталик.
- Не ори, он нашего таракана съел.
Котовский лежал без движения. Только хвост судорожно подергивался, и еще Котовский обгадился.
- Сука, - сказал Сережа и пнул кота. – Теперь ТЫ будешь для опытов.
Виталик испуганно посмотрел на Сережу.
- Это Маринкин кот!
- Он таракана съел. Где я еще такого возьму?
- Я тебе поймаю! Тыщу таких!
Виталик взял кота и попробовал поставить его на ноги. Кот был жутко тяжелый, болтался как сумка и хрипел.
- Всё равно он сдохнет, - сказал Сережа. – Я уже видел, когда кошку сбили на дороге, она так же лежала.
- Ничё не так же!
Котовский не шевелился. Глаза у него помутнели.
Сережа перетащил Котовского на тараканий полигон и достал зажигалку.
- Надо его сжечь. Никто не узнает.
Виталик молчал. Сережа поджег Котовскому хвост. Завоняло паленой шерстью. Хвост не горел. Сережа попробовал поджечь шерсть на туловище. Шерсть выгорала проплешинами. Вдруг Котовский открыл глаза и мяукнул. Виталик испуганно шарахнулся.
- Не ссы, - сказал Сережа. – Он дохлый уже.
Виталик сидел, обхватив коленки руками, и дрожал. Сережа опалил кота со всех сторон, а напоследок сжег усы на морде.
- Ножик есть?
Виталик покачал головой.
- Блин, и у меня нет, придется домой топать. – Сережа вылез из кустов, огляделся и убежал.
Виталик посмотрел на кота. Тот выглядел страшно. Шерсть сгорела не вся и приобрела какой-то иссиня-угольный оттенок. Кое-где проглядывала обуглившаяся кожа. Виталик отвернулся. К горлу подступала тошнота. Густо воняло сгоревшими волосами и это наверное было хорошо, потому что сладковатого запаха мяса Виталик бы не вынес. Как пахнет горелое мясо, он узнал в деревне, когда у бабушки сгорел сарай с коровой и козами. В сарай попала молния, а потушить его не успели.
Вернулся с ножом Сережа. Нож был хороший, десантный.
- У брата взял, - сказал он.
Сначала Сережа отрезал и отбросил в сторону хвост. Несильно потекла кровь. Потом Сережа воткнул нож Котовскому в брюхо и, пыхтя от усилия, вспорол его. Вывалились кишки и еще что-то непонятное, сизое. Лапы Котовского дернулись. Сережа отрезал кишки, морщась от крови и какой-то слизи, и попробовал разрезать кота пополам. Это у него не получилось. Тогда он схватил Котовского за заднюю левую лапу и откромсал ее, переломив кость. Отбросив ногу, он попытался снять с кота шкуру. Освежевав левый бок, Сережа бросил это дело, то ли потому что надоело, то ли потому что во дворе послышался шум. Напоследок Сережа отрубил, примерившись, голову. Закончив, он скривился, обтер нож и руки о траву и сказал Виталику:
- Пошли отсюда.
Виталик поднялся и пошатываясь пошел за ним.
Через два дня на подъезде появилось объявление, написанное кривыми Маринкиными буквами: «Пропал кот. Очень хороший и добрый. Зовут Котовский. Особые приметы: любит, когда его чешут за ухом. Хозяева очень скучают и просят вернуть, если кто видел. Обращаться в 27 квартиру».
Но никто так и не обратился.

@темы: 2004, Бандини

08:56 

1000000000

bandini
1000000000

Сансеич открыл глаза и полил цветы из чайника. Чайник был хороший, голландский, с узким горлышком. Цветы поливать из такого было одно удовольствие. Да и удобно просто. Вот из ведра - красного, капронового, - неудобно. А из чайника – самое то.
Сансеич неспеша закончил, обтер горлышко рукавом и приложился. Чашки он не уважал с детства. Потому дома чашек у него не было. Только стояла на холодильнике кружка с надписью ОЛИМПИАДА ’80. Но кружка – не чашка. Ее Сансеич уважал и побаивался. Кружка любила пить коньяк, а по праздникам, грозно сверкая боком, требовала водки. Тогда Сансеич доставал припасенную заранее бутылку, разливал от души, и они не чокаясь опрокидывали. Кружка быстро пьянела, бока ее тускнели и Сансеич, осторожно выключив свет, на цыпочках уходил из кухни. Бутылку приходилось допивать одному, закутавшись в клетчатый шерстяной плед.
Сансеич поставил чайник на плиту, отметив, что пора бы вымыть полы. Но это потом. Недели две еще можно так. Полы часто мыться не любили. Они требовали у Сансеича календарный план с обоснованием санитарных дней, скрипели, задирали линолеум, потрескивали или зловеще замолкали. Особенно страшно бывало по ночам. Свежевымытые полы ворочались с боку на бок, шебуршали пробегающими тараканами. Успокаивалось дня через два. До следующего раза.
Сейчас же была суббота и Сансеич не таясь пошел на балкон за бутылкой. Как и всякий трудовой человек он имел право на отдых. Тут никто ему возразить не мог. Даже чопорный телевизор. Он хоть и выключил звук, когда Сансеич сел в кресло напротив, скривился весь, стал каким-то черно-белым, но поделать ничего не мог. Единственно – передачу про животных включил. Но Сансеич был не привередлив и смотрел, что показывают.
Приложившись пару раз как следует, Сансеич крякнул, утер нос и подумал: «А что? Почему бы нет?» И то – препятствий не было никаких. А было, было вдохновение! Вот оно! Сансеич сразу признал его – по жилам потекла горячая кровь, в голове зашумело, а в глазах зажегся огонь.
Тогда Сансеич отставил бутылку, накрыл телевизор цветастой шалью и полез на пыльную антресоль. Там, за старыми чемоданами, обитыми коричневой кожей, лежал труд всей его, сансеической жизни. И не только думалось его.
Роман-эпопея «1000000000».
Тысяча восемьсот сорок (уже!) страниц, исписанных убористым аккуратным почерком.
В синей бумажной папке, оклеенной по углам изолентой.
Сансеич положил роман на стол и сел рядом. Один только вид этой кипы бумаги внушал Сансеичу странное чувство гордости и слезливой почтительности. Сколько уже было сказано им. И сколько еще будет. Жизни, казалось, не хватит, чтобы вместить все, что хотелось выразить. Эх, в который раз, подумал Сансеич, ученика бы. Которому можно будет передать дело, объяснить, вразумить. Ведь не просто книгу пишет – К н и г у!
Сансеич развязал потрепанные тесемки и открыл папку. Пахнуло вечностью и пауками. Роман ждал его. Вот заглавный лист с четким названием посредине:
1 0 0 0 0 0 0 0 0 0.
Сансеич любовно погладил его. Сколько было вложено ночей, дней бессонных. Сколько было написано и выброшено, пока не пришло окончательное – 1000000000! Космического, вселенского масштаба название.
Эх, ученика бы, завалящего, захудалого!
Трудностей Сансеич не боялся. Откормим, обучим.
Избранные места он пролистывал не спеша. Крякал, сопел носом. В самом сильном моменте не утерпел, прослезился. Допил за раз, что оставалось, отвернулся к стене и долго молчал, ковыряя отставшие обои.
Вернулся к роману не спеша, с думой в глазах. Долистал до того места, где остановился в прошлый раз, послюнявил по давней привычке ручку, взял свежий листок и продолжил, четко выводя каждую цифру:


1286542 1286543 1286544 1286545 1286546 1286547 1286548 1286549 1286550 1286551 1286552 1286553 1286554 1286555 1286556 1286557 1286558 1286559 1286560 1286561 1286562 1286563 1286564 1286565 1286566 1286567 1286568 1286569 1286570 1286571 1286572 1286573 1286574 1286575 1286576 1286577 1286578 1286579 1286580 1286581 1286582 1286583 1286584 1286585 1286586 1286587 1286588 1286589 1286590 1286591 1286592 1286593 1286594 1286595 1286596 1286597 1286598 1286599 1286600 1286601 1286602 1286603 1286604 1286605 1286606 1286607 1286608 1286609 1286610 1286611 1286612 1286613 1286614 1286615 1286616 1286617 1286618 1286619 1286620 1286621 1286622 1286623 1286624 1286625 1286626 1286627 1286628 1286629 1286630 1286631 1286632 1286633 1286634 1286635 1286636 1286637 1286638 1286639 1286640 1286641 1286642 1286643 1286644 1286645 1286646 1286647 1286648 1286649 1286650 1286651 1286652 1286653 1286654 1286655 1286656 1286657 1286658 1286659 1286660 1286661 1286662 1286663 1286664 1286665 1286666 1286667 1286668 1286669 1286670 1286671 1286672 1286673 1286674 1286675 1286676 1286677 1286678 1286679 1286680 1286681 1286682 1286683 1286684 1286685 1286686 1286687 1286688 1286689 1286690 1286691 1286692 1286693 1286694 1286695 1286696 1286697 1286698 1286699 1286700 1286701 1286702 1286703 1286704 1286705 1286706 1286707 1286708 1286709 1286710 1286711 1286712 1286713 1286714 1286715 1286716 1286717 1286718 1286719 1286720 1286721 1286722 1286723 1286724 1286725 1286726 1286727 1286728 1286729 1286730 1286731 1286732 1286733 1286734 1286735 1286736 1286737 1286738 1286739 1286740 1286741 1286742 1286743 1286744 1286745 1286746 1286747 1286748 1286749 1286750 1286751 1286752 1286753 1286754 1286755 1286756 1286757 1286758 1286759 1286760 1286761 1286762 1286763 1286764 1286765 1286766 1286767 1286768 1286769 1286770 1286771 1286772 1286773 1286774 1286775 1286776 1286777 1286778 1286779 1286780 1286781 1286782 1286783 1286784 1286785 1286786 1286787 1286788 1286789 1286790 1286791 1286792 1286793 1286794 1286795 1286796 1286797 1286798 1286799 1286800 1286801 1286802 1286803 1286804 1286805 1286806 1286807 1286808 1286809 1286810 1286811 1286812 1286813 1286814 1286815 1286816 1286817 1286818 1286819 1286820 1286821 1286822 1286823 1286824 1286825 1286826 1286827 1286828 1286829 1286830 1286831 1286832 1286833 1286834 1286835 1286836 1286837 1286838 1286839 1286840 1286841 1286842 1286843 1286844 1286845 1286846 1286847 1286848 1286849 1286850 1286851 1286852 1286853 1286854 1286855 1286856 1286857 1286858 1286859 1286860 1286861 1286862 1286863 1286864 1286865 1286866 1286867 1286868 1286869 1286870 1286871 1286872 1286873 1286874 1286875 1286876 1286877 1286878 1286879 1286880 1286881 1286882 1286883 1286884 1286885 1286886 1286887 1286888 1286889 1286890 1286891 1286892 1286893 1286894 1286895 1286896 1286897 1286898 1286899 1286900 1286901 1286902 1286903 1286904 1286905 1286906 1286907 1286908 1286909 1286910 1286911 1286912 1286913 1286914 1286915 1286916 1286917 1286918 1286919 1286920 1286921 1286922 1286923 1286924 1286925 1286926 1286927 1286928 1286929 1286930 1286931 1286932 1286933 1286934 1286935 1286936 1286937 1286938 1286939 1286940 1286941 1286942 1286943 1286944 1286945 1286946 1286947 1286948 1286949 1286950 1286951 1286952 1286953 1286954 1286955 1286956 1286957 1286958 1286959 1286960 1286961 1286962 1286963 1286964 1286965 1286966 1286967 1286968 1286969 1286970 1286971 1286972 1286973 1286974 1286975 1286976 1286977 1286978 1286979 1286980 1286981 1286982 1286983 1286984 1286985 1286986 1286987 1286988 1286989 1286990 1286991 1286992 1286993 1286994 1286995 1286996 1286997 1286998 1286999 1287000 1287001 1287002 1287003 1287004 1287005 1287006 1287007 1287008 1287009 1287010 1287011 1287012 1287013 1287014 1287015 1287016 1287017 1287018 1287019 1287020 1287021 1287022 1287023 1287024 1287025 1287026 1287027 1287028 1287029 1287030 1287031 1287032 1287033 1287034 1287035 1287036 1287037 1287038 1287039 1287040 1287041 1287042 1287043 1287044 1287045 1287046 1287047 1287048 1287049 1287050 1287051 1287052 1287053 1287054 1287055 1287056 1287057 1287058 1287059 1287060 1287061 1287062 1287063

@темы: 2004, Бандини

00:15 

Про Кузьму сказ

bandini
посвящается форуму издательства Эксмо (раз уж написано для него было). там, кстати, хэйтеры позабористее здешних. местным следовало бы взять несколько уроков.

===========

Про Кузьму сказ

Как на острове Буяне, что на море-окияне, в стародавние времена жили людишки, да странные какие-то. Было у них по два уха да брюхо, на голове картуз, а в руках арбуз. В бога, правда, верили, но не в того, что слева, а в другого, никому не известного. И хорошо жили, сильно не тужили, семечки щелкáли, да в дуду играли.
Это только присказка, а сказка впереди будет.
Недоброе происходит при царе Горохе, ох недоброе.
Завелась в лесу нечисть – поганки бледные, померло от них две деревни: наелись да и пропали. Звали попа – поп ходил вокруг, кадилом помахал – толку никакого; и то - дошло до знающих людей потом, что расстригой оказался. Скрывался в здешних местах от синоду. А мы что? Видим – поп, а какой поп, что у него за соответствие – и не ведаем. За то была потом кара - с колокольни при сильном ветре и молниях упал колокол, придавив у Анфима козла.
Хотя и хорошее тоже было. При охульнике царском Гришке расцвела заморская торговля – изо всех концов стали прибывать фуротары и везти диковины: ведмедей плюшевых да икру рыбью. А как-то, на большой праздник в стольный град привезли диковину невиданную - лепестричество.
Кузьма тогда как раз повез лапти торговать, две телеги лаптей повез.
- Я, – говорил значительно перед этим, - корову себе куплю. Буду с нее молоко доить, масло делать, а масло тоже торговать буду. Еще корову на барыши куплю, это в два раза больше масла выйдет. Глядишь, в люди пойду!
Долго ли коротко ли, стоит Кузьма на базаре, сапоги лакированы, борода чёсана, картуз на бок заломлен – будто купец большой! Народ мимо ходит, на лапти глядит, щупает, но покупать не спешит – приценивается. И то – люд сейчас шибко умный пошел, ждет вечера, купцы домой будут собираться – авось отдадут в полцены.
И тут оно! Лепестричество!
На большой телеге (у Кузьмы раз этак в пять поменьше будет) стоит диковина – колесо железом обитое, краской разрисовано, адская рожа, петух, намалевана. Вокруг телеги стоят заморские граждане - заморыши, билеты продают, зазывно кричат по-своему, а толмач наёмный переводит.
Народ собрался быстро, уши развесил - слушает.
- Леди и мусье!
- Пострелята да пострелёныши, а также их родители!
- Зисис эликтрификасьон экстрадионэр бутифул!
- Диковину заморскую увидеть не хотите ли?
- Аттансьон! Гигьен боку традисьон фукин пукин!
- Кто смел выходи, задешево для почину!
Кузьма и прельстился тогда. За лаптями следить мужичка какого-то оставил, деньгу вырученную в ладонь сгрёб и айда к диковине.
- Я хочу! – кричит.
- О, волёнтэр! – радуются купцы заморские.
Толмач в сторону Кузьму отвел и перевел, значит, по быстрому:
- Ничего не бойся, диковина надежная, наукой испытана на хомяках – чудо хороша, смертельных ситуэйшен нема совсем!
Ничего не понял Кузьма, но деньгу отдал – сколько было, а было изрядно: коровий хвост можно было купить. А то и копыто!
Посадили, значит, Кузьму на телегу, обруч железом кованый на лоб натянули, один из заморышей (мастер, видно) забегал вокруг колесá, рукоятки тягает, молотком стучит, запускает лепестричество.
Тут в глазах у Кузьмы темнеет, руки немеют, ноги отнимаются.
И видит он словно во сне:
будто сидит на царском троне заместо царя нашего, Гороха, змий зеленый о двух головах;
будто есть у этого змия дочь - писаной красоты царевна: щеки румяны, губы пухлые, тело белое, маслом политое;
но дочь эта непроста - не могут сыскать ей жениха уже тридцать лет и три года;
и потому не могут, что …;
и плывет над видением голос мужеский – суровый и решительный: «быть тебе, Кузьма, мужем царевниным коли убьешь ты его, … »
А дальше Кузьма дослушать не успел: заморыш обруч с него стянул, по щекам отхлестал, в чувство приводя, водой в морду побрызгал.
- Арю элайф?
- Не понимаю я, по-вашенски, хомяк! – говорит Кузьма ему и головой мотает из стороны в сторону. Слез с телеги и пошел словно пьяный к лаптям. Народ уважительно расступается, герою проход даваючи. Добрел Кузьма до своей телеги - а лаптей-то и нету! От такой оказии, разум мигом в тело вернулся. Ан поздно!
- Не видели? – спрашивает Кузьма у народа честнóго.
- Не видели!
- Не знаете?
- Не знаем!
Вот так вот бывает. Пришлось возвращаться ни с чем: ни денег, ни лаптей, ни коровы – только от лепестричества заморского голова трещит и делать что – непонятно.
Три недели сидит Кузьма на печи, думу думает. Но сколько не думай – одно выходит: надо идти его воевати. Царя своего, Гороха – свет-батюшку. Дабы царевну на себе оженить. Иначе к чему лепестричество твердило в уши Кузьме, к чему он потерял телегу лаптей и две коровы будущих?
- Ох… - ворчит Кузьма да бок чешет. - Надо идти его воевати.
- Эк ты какой – воевати! – сказывает брат ему в ответ. - Чем ты его будешь воевати? Сапогом своим блестящим? Эх, Кузьма-Кузьма! Здоровый ты мужик, но нé дал бог, как говорится.
- Ты это, - ведет Кузьма носом уважительно, - не наговаривай. Бога-то нету.
- Которого нету: того, что слева или справа?
- Обоих!
- Ну эт ты загнул, брат. Такого точно быть не может!
- Нету, - упирается Кузьма, - нету, нету, нету!
Разгорячился, с печи соскочил, по избе скачет, руками машет. Покрутился, покрутился – чует: делать нечего, шасть за порог да на царя.
Знамо, до стольного града добраться сейчас – как пару валенок связать! Кузьма и одуматься не успел – стоит в царских хоромах служке докладывается: «Кузьма, мол, лапотных дел мастер, к царю по личному вопросу».
Допустили. Царь оказался об одной голове и в змеиных сходствах не обличен вовсе. Только с лица немного зеленоват, но это, может, свет неровно падал с окон. Кузьма и растерялся, стоит картуз в руках ломает, слов не вяжет.
- Ну, здорово, лапоть! – говорит царь.
- Здорово, царь-батюшка!
- С чем ко мне пожаловал? Говори без утайки!
- Воевати вас пришел, батюшка!
- Эк ты как поворачиваешь сразу! Воевати, значит?
- Воевати, - понурился Кузьма.
- Что ж так-то? Аль недоволен чем? Повинность большу платишь? Или в солдаты застригают?
- Нет, царь-батюшка. Не застригают.
- Что тогда?
Царь с лица изменился боле, бороду чешет, корона на ухо съехала - волнуется.
- Царевну вашу оженить хочу. Было мне знамение от лепестричества, что аз есмь избран.
- Аз есмь, говоришь?
- Есмь, батюшка, есмь.
- А ежели я тебе ее так отдам? Воевати не избегнуть?
- Как тáк?
- Ох… как бишь тебя?
- Кузьмой кличут.
- Ох, Кузьма-Кузьма! Скажу тебе тайну царёвой важности: доча моя, царевна, значится, засиделась в девицах, хоть и писаной красоты сама. Не берет никто. Ибо есть в этом деле одна загогулина. Подь сюды!
Кузьма к царю придвинулся, и царь на ушко шепнул ему такое – что теперь уж лапотных дел мастер с лица побледнел и как-то разом осел к полу. Царь корону оправил и говорит, уже не таясь:
- Видишь теперь? А ты – воевати! Так отдам, задаром, да еще полцарства в придачу! Что скажешь?
И быть бы тут Кузьме мужем царевниным – царевичем, играть свадьбу медовую да полцарства отхватить разом без смертоубийства – но:
- Не хочу, - говорит. – Боязно, что-то.
Царь ничего не сказал, рукой только махнул – иди, мол, воевака.
По сию пору, значится, Кузьма лапти плетет да на базар свозит в надежде на корову барышей скопить. Только к диковинам заморским с большим подозрением ныне относится – врут окаянные, почище Ваньки-пострелыша. А что за загогулина с царевной вышла: эт он никому не говорит, ибо тайна не какой-нибудь – царёвой! – важности!

@темы: Бандини, 2004

07:31 

Элвис

bandini
Если Элвис Пресли что-то и значил, так это то, что его нельзя было упаковать в гофрированную коробку для обезьян и доставить FedEx’ом, как портрет Ленина. Сначала ты учишься дрочить левой рукой, говорит пластилиновый гуру. Это если ты правша. И правой – если левша. Все эти люди, которые изо дня в день выбирают онанизм, не могут ошибаться. Это так же просто как продать упаковку тампонов в офисе Apple. Для начала мы разделимся на две фокусные группы, продолжает гуру. На группу номер один и на группу номер два. Помните про Элвиса. Среднестатистическая песня Элвиса длится около двух минут. Группа номер один берет калькуляторы и начинает умножать. Группа номер два прикидывает, сколько людей прослушало «Only You», с тех пор как Элвис обожрался барбитуратов на толчке. Или как там он подох? Мясистая блондинка из второй группы озвучит результат, чтобы группа номер один могла сделать все вовремя. Вы читали «Внутри Мака»? Если да, то можете списать пару прослушиваний со своего счета. Отдайте их блондинке. Возможно, она согласиться сходить с вами на свидание. Поесть орешков. Попить колы. Если вам очень повезет, то она даст вам свой номер. Дай свой телефон, сучка! Говорю тебе по слогам: ДАЙ СВОЙ ТЕ ЛЕ ФОН!!! Возможно, я позвоню тебе, детка. Это ты скидывала мне на пейждер? Нажмите один, если да, и два для отмены. Спасибо за ваш выбор. Счастливого пути/рождества/пиздуйте отсюда. Вафельные полотенца продлевают жизнь. Ты уже готова, дорогая? Внимание, группа два! Нажмите ON/C на ваших калькуляторах. Эта клавиша окрашена в красный цвет. Если вы страдаете цветовой дисфункцией, то в зеленоватый. Все готовы? Вам слово, Чейси! Я… э… полагаю, что… э-э…. порядка трёх умноженное на семь… э…. е. Отлично! Группа номер один может приступить к расчету. Помните про Элвиса, мать вашу. Он не умер. Он переехал на Ямайку. Он выращивает гладиолусы в подвале, слушает старые записи KISS и терпеть не может Вилле Валло. Вы не знаете, кто это? Сказать честно, я тоже. Но Элвис его не может терпеть, и мы этого тоже не потерпим. Иначе здесь, мать вашу, может произойти убийство. У пуль есть одно неприятное свойство – они оставляют в людях дырки. А человек так устроен, что если в нем есть дыра, то оттуда обязательно идет кровь. Знаете, как это бывает: сначала ты ходишь с ним на футбол, потом он ведет тебя в паршивый ресторанчик, потом вы уже никуда не ходите, и вот ты и опомниться не успеваешь, как оказываешься окруженным кучей детей в подгузниках, и они требуют от тебя что-то посерьезнее розовых бобов, пусть даже у тебя их целый мешок. Да хоть два мешка! Ты уже не можешь выглядеть на три миллиона. Ты уже не можешь соответствовать. И вот они выкидывают тебя со штампом в твоем паспорте ЭТО ТЕБЕ ПОСЕРЬЕЗНЕЕ, ЧЕМ ПЫТАТЬСЯ ОВЛАДЕТЬ СИ++. Группа один? Вам есть что сказать? Да за это время Америка может высадиться на Марсе и вырыть там полмиллиона колодцев для своих морских пехотинцев. Их не интересуют вопросы профилактики. Вы же знаете их стратегию – на каждом рабочем столе, в каждом доме. И они не успокоятся. БИЛЛ БИЛЛ БИЛЛ!!! Кажется, говорит гуру, сейчас я описаюсь. Поговорим лучше о рыбах. О дряблых плавниках и склизкой чешуе. Группа номер один, теперь вы – группа номер два. Группа номер два - розовый. Как только я скажу розовый, вы встаете на одну ногу, приставляете указательный палец к носу и начинаете мастурбировать. MAS TUR BATE! Я ясно выразился? Отлично. Я вижу тут не нашлось ни одного гребаного умника. Из тех, что считают до десяти, прежде чем испортить воздух. Десять, ублюдки! Это похлеще, чем при Ипре. Знаете, что Элвис сказал, когда в сортире, где он решил подохнуть, не оказалось клетчатой рубашки? Я тоже не знаю. Полагаю, ему было похуй. Он дрочил двумя руками на раз-два-три. Розовый, господа! Ча-ча-ча. В детстве я был знаком с одним парнем, у него в ухе отсутствовала барабанная перепонка. Что—то там в генах, наследственное. Но с мамашей у него все было нормально. Отец – тот был редкостный мерзавец, но с мамашей то у него всё было хорошо, понимаешь? Ненавижу понедельники! Еще виски, мужик. Тот парень, всё время садился в кинотеатрах слева от девчонки. Потому что с правым ухом у него всё было хорошо. А как он лизался, боже, как он работал языком! Что твой терьер, когда ему почесать как следует яйца! Но однажды он сел справа. Девчонка ему и говорит: «Розовый!», - а он не слышит. Они видит только как двигаются ее блестящие губы. Ему бы следовало выучить язык глухонемых, хотя бы наполовину, ведь одним ухом-то он мог слышать. Но он был чертовски ленив, он лежал на диване и целыми днями раскрашивал тетрадные клеточки через одну. Он думал, что она просит принести ей попкорна или пива в стаканчике. Он встал и ушел, а когда вернулся, она лизалась с пехотинцем, который сидел слева. Не повезло парню. Он даже фильм не стал досматривать, пошел и повесился на дереве. У этих рыб самый загадочный орган – это плавательный пузырь. Ученые до сих пор не разобрались, для чего он нужен. Вроде аппендикса у человека. Это как часы разбирать – всегда потом останется лишняя деталька. Так вот у рыб это будет пузырь. Только часы потом, может, и будут ходить, а вот рыба уже плавать не будет. Когда ты вспорешь ей брюхо – она подохнет. Тут уже не от пузыря зависит. Группа номер один – можете быть свободны. Следующее занятие по расписанию. В четверг у меня аневризма, в пятницу алкоголики, а в субботу неизлечимо больные. По воскресеньям я лежу на диване и зачеркиваю клеточки. Группа номер два – кончите, можете идти. Не забудьте воспользоваться салфетками. Если вы откроете страницу сорок три ваших пособий, то узнаете пару новых способов. Кто уже их знает, помолчите. И купите мою видеокассету. До свиданья, ублюдки!

@темы: эрекция, 2004, Бандини

07:40 

Фабрика

bandini
Фабрика

Собаки ушли первыми, как-то совсем неожиданно и все сразу. Толстый всегда думал, что предчувствовать беду в большей степени способны кошки, но тут, видимо, произошло что-то другое. И наутро, когда Толстый обходил территорию, собак уже не было.
Не было их ни в цехе номер один, ни в цехе номер два, ни возле гаражей, где они любили валяться на солнце, грея брюхо и как-то развлекаясь, ни у дальних складов. Собак не было совсем.
Толстый тихонько свистнул. Обычно на свист прибегала вислоухая, терлась у руки, выпрашивая подачку, а за ней переваливаясь, как бегемот на прогулке, толкался барбос. Толстый подождал немного. Свист быстро заглох в утреннем тумане, а вислоухой всё не было. Тут-то Толстого и осенило, что собаки ушли.
Он не строил иллюзий. Он знал, что рано или поздно это случится, да что там говорить, все к этому и шло, но он надеялся протянуть еще немного, хотя бы неделю или две, он даже кормить собак стал лучше, бросая им сочные хрящи из супа, и даже иногда мясо. Но собаки всё-таки ушли. Это значило, что скоро совсем всё.
Было часов семь, когда туман стал рассеиваться. Толстый достал из кармана кусок хлеба и принялся за завтрак, аккуратно откусывая хлеб над ладонью, чтобы и крошки потом доесть.
Без собак было плохо. Даже не столько страшно, сколько пусто. Пусто – это значит до самых дальних складов, до зарослей крапивы и боярышника никого. Ни единой живой души кроме него. Пусто – это значит громада первого рабочего цеха и гулкая тишина второго, недостроенного, из красного кирпича, теперь принадлежит единственно ему, и что никого больше нет. Что-то брякнуло у гаражей. Сердце ёкнуло: Толстый поднял голову, втайне надеясь, что это вернулись собаки, но там никого не было. Толстый доел хлеб, ссыпал в рот крошки и, вытирая руки о штаны, пошел проверить. Всё было в порядке.
От собак, которые лежали тут, в опиле остались округлые вмятины, словно колесом проехали. И от этого стало как-то совсем грустно и тоскливо, и слезы подступили к глазам. Толстый шмыгнул носом и пошел к себе, варить суп.
Обычно в это время, после первого обхода, когда он только успевал поставить суп, шла смена. Тогда Толстый неприметно стоял за створкой больших облупившихся зеленых ворот и смотрел, смотрел, смотрел. Они шли тяжелым шагом, словно и не отдохнувшие совсем за короткую ночь, по двое по трое, закуривая «Беломор» (они курили здесь только «Беломор», а кто приходил из новичков – тот тоже начинал его курить, или переходил на него) и сплевывая тягучую утреннюю слюну. Они и лицом уже стали походить друг на друга – серые, с тяжелыми надбровными дугами, плохо выбритые, глаз не видать совсем.
Толстый жалел их, но в то же время и гордился ими и любил их, потому что без них не было бы и его, и от всего этого ему было как-то мерзко и противно временами, особенно по ночам, но ничего, решительно ничего сделать было нельзя.
Он подкладывал им временами в раздевалку и мясо, и конфеты, когда получше было, и они изумлялись и удивлялись, и вот тогда он чувствовал себя нужным и понимал, что живет. Но это бывало редко, куда как реже, чем ему хотелось бы, но он старался и экономил на себе, потому как по-другому было совсем нельзя.
По ночам он снова приходил в раздевалку, вдыхал густой застоялый, какой-то ржавый даже, запах пота, аккуратно развешивал промасленные спецовки по вешалкам, доставал из разбитых ботинок (обувь все приносили из дома, уже негодную) носки и сушил их в батарее, чтобы хоть так помочь им.
В цехе чистоту наводили они сами, за этим строго следил мастер и наказывал даже, потому тут работы было совсем немного. Потом стали строить второй цех и возили большими грузовиками кирпич, поставили бытовки и стали заливать фундамент. Цех обещал быть совсем большим, куда как больше первого, и это значит, работы стало бы совсем невпроворот, но когда подняли стены, неожиданно всё встало. В трещинах проросла сначала трава, потом поднялись робкие кусты, а вскоре выросли молодые березки, как раз на веники.
Теперь Толстый понимал, что уже это было начало конца, и уже тогда витал тоскливый и безнадежный дух, но верить тогда в это совсем не хотелось, думалось, что всё будет и остановка только временная.
Потом убрали ночную смену. Толстый вздрогнул и проснулся однажды – от неожиданной ночной тишины, и собаки переругивались от скуки. А потом сократили и дневную, и вскоре совсем убрали ее. И тогда стало тихо. Почти как сейчас, только собаки еще были.
Толстый перестал спать по ночам, ворочался, смотрел на часы и думал, куда всё уходит. Его окружали воспоминания, они кружили у него перед глазами, и хотелось пойти к собакам, обнять их и выть вместе с ними.
Обходы превратились в формальность, даже ночные, потому что тащить было нечего, и порядок наводить стало неловко даже, но он всё равно делал это, потому что ничего другого не умел.
Ему чудились голоса и тяжелые шаги. Он слышал, как в цехах звенит сталь и работают краны, и не раз он вскакивал и бежал куда-то, ему мерещилось, что он опять забыл высушить носки.
И вот теперь ушли собаки.
Толстый стоял, помешивал суп, пробовал его, дуя на ложку, и понимал, что вот сейчас-то уж придется уйти и ему, оставаться более совсем незачем, и он сделал всё что мог, даже больше, чем от него требовалось. Но уходить не хотелось всё равно, он привык тут, и даже кажется, был готов умереть.
Суп был готов, Толстый сел на табуретку и заплакал, а на душе было мерзко и противно, и он знал, что завтра соберет вещи и уйдет, потому что эту пустоту терпеть мочи нет никакой.
Домовой всегда уходит последним.

@темы: 2004, Бандини

12:42 

37. тоска осьминогов

bandini
к великолепному рассказу Влада. кое-что, что там вскользь упоминается.

37. тоска осьминогов

Клоуну оно тоже досталась дрянная девчонка. Он взял в свою руку ее руку и пригласил на танец. Он обнял ее за талию и они закружились. «Как называется танец?» - спросила дрянная девчонка. «Последнее танго», ответил Клоун оно. «Почему последнее?» - спросила девчонка. «Потому что после него уже ничего не будет». Становилось жарко. Что-то сгорало внутри, потрескивая. «Хочешь на Луну?» - спросил Клоун оно тоскливо. «Хочу», ответила дрянная девчонка, и они оказались на Луне. Там шел проливной дождь, оставлявший в лунной пыли дырки, как от пулевых ранений. «Черт! – сказал Клоун оно. – Побежали!» Он схватил дрянную девчонку за руку, и они побежали куда-то, куда не имело значения, потому что на Луне направления были условны и равноправны. Наконец они нашли какое-то кафе, забежали туда, все промокшие, и сели пить горячий обжигающий чай за столик. «Здорово! – сказала дрянная девчонка. – Всю жизнь мечтала о чем-то таком». Ее платье облепило фигуру и стало видно, что под ним нет ничего, да и не было никогда. «У тебя нет ничего под платьем», странным голосом сказал Клоун оно. «Знаю, - сказала она, повернулась к нему спиной и попросила: - Расстегни». У Клоуна оно вдруг пересохло в горле и руки сделались судорожными и трясущимися. «Ну ты прямо как мальчик!» - засмеялась дрянная девчонка. Клоун оно покраснел и неловко стал расстегивать платье, путаясь в пуговицах и застежках. «Ну же», торопила его девчонка. Наконец Клоун оно справился. Дрянная девчонка закинула руки за голову и стянула прилипавшее платье. На спине у нее были веснушки, и лопатки торчали в стороны, как будто крылья обрубили да так и оставили. И тут Клоун оно понял, что все это не с ним, что все это было когда-то с кем-то – и эта Луна, и этот проливной дождь, и чай на столике – а с ним этого никак случиться не могло, потому что… да просто не могло и все. Сразу же вернулось тоскливое настроение, словно выжидало, и осьминогом запустило свои щупальца в голову. Закроешь глаза, думал Клоун оно, тысяча маленьких картинок, очень-очень цветных. И хаос бродит как вино, и хочется лить слова и испытывать чувства. Но ничего этого нет. Он сел и еще думал о чем-то, и потерялся совсем. А дрянная девчонка подошла и присела рядом и поцеловала его в губы. Очень-очень хорошо и очень красиво. «Дурачок! – сказала она ему и взъерошила волосы. – Нет хаоса, вокруг материальный мир – Луна, как и прежде, твердая и пыльная, чай, как и прежде, остыл. Есть я и есть ты, хотя это только настроение. Но плевать ведь, правда?» «Правда», сказал Клоун оно и поцеловал ее в ответ. А дождь все лил и никак не хотел заканчиваться.

@темы: Бандини, 2004, клоун оно

08:47 

Женькины голоса

bandini
Женькины голоса

Голоса Женечку впервые посетили в семь лет. Тогда она была маленькой толстой девочкой с синим бантом в волосах. На седьмой день рожденья, когда Женечка втихаря пробовала на кухне испеченный мамой торт, лирический баритон произнес:

- Поздравляю!

- Спасибо, - вежливо сказала Женечка и заплакала. Слезы капали на торт, оставляя в воздушном креме дырочки.

- Не реви, - сказал баритон. – Торт же испортишь.

На улице зашумела метлой дворничиха – старая противная старуха. Она одевалась в выцветший халат с зелеными чайными розами, деревенский платок и голубые замшевые сапоги с дыркой. Больше всего дворничиха любила рассказывать о земляной радиации. Это такие вредные лучи, которые накапливаются под землей от того, что эти всякие пользуются телефонами и ентеретом. В ее каморке стоял ламповый телевизор, который прежде чем показывать передачи нагревался две минуты. Принимал телевизор только один канал – «ихние мотиви». Его дворничиха ненавидела еще больше ентернета, но смотрела, потому что смотреть было больше нечего. По утрам, подметая двор, она долго бормотала что-то себе под нос про срамные зарубежные ансамбели.

- Не реви, - повторил баритон. – А то я тоже зареву.

- Я не ревуу! – обиженно сказала Женечка.

- Вот и не реви! А то тебя Стёпа любить не будет.

- А ты откуда знаешь?

- Знаю!

Женечка размазала слезы кулачком и затихла.

- Хочешь сказку расскажу? – спросил баритон.

- Угу.

- Давным-давно жил-был мальчик Коля. И было у него два ослика.

- А откуда он взял осликов?

- Он забрал осликов из зоопарка, где их мучили и не давали вкусного сена. Он кормил их только зеленой травкой, а потом сел на них и поехал к Женечке на день рожденья.

- Ко мне?

- Да. Ведь ты же Женечка? И одного ослика он решил подарить Женечке за то, что она хорошо себя вела.

- Так ты Коля? – обрадовано спросила Женечка.

- Нет, я ослик, которого Коля подарил тебе на день Рожденья.

- А почему ты умеешь разговаривать?

- Я - говорящий ослик.

К дворничихе на улице подошел бомж в шерстяном берете и затасканной майке с надписью «еминем». Дворничиха показала бомжу кулак и стала с ним ругаться.

Следующим голосом был драматический тенор. Произошло это так. Баритон уже совершенно обжился: натащил старой мебели, поклеил стены афишами, содранными с заборов, прицепил в туалете календарь за 1973 год, поставил в углу холодильник с подтекающим фреоном и развел на балконе рыбок. Рыбки были какие-то беспородные, дворовые, но баритону нравились и такие. В девять лет баритон прекратил называть себя осликом, а вместо сказок про Колю перешел на сериалы про диких негров. Заканчивались сериалы всегда одинаково – «и они жили долго и счастливо», что неизменно вызывало у Женечки слезы умиления.

- Это, - сказал баритон как-то после очередного сериала. – Мне бы друга пристроить.

- Давай, - сказала Женечка.

Тенор переехал на следующий день. Он привез с собой сети, удочки, спиннинги и спирт в заляпанной желтой краской трехлитровой банке. Спирт они с баритоном выпили в тот же вечер, после чего пошли на балкон ловить беспородных рыбок на червя. Червей они наковыряли из кастрюли, которая уже месяц стояла на плите. Баритон пьяно напевал что-то из «Севильского цирюльника» и размахивал руками. Тенор пытался попасть с ним в терцию, но регулярно промахивался и съезжал на какие-то дикие завывания, которые баритон называл песнями шаманов Каймановых островов. Поймали килограмма два и замутили в ванной уху, отправив Женечку спать.

Жить стало еще веселее. В сериалы про негров, которые голоса рассказывали Женечке на ночь, стали отчетливо вплетаться эротические мотивы. Этот тенор был большой забавник! Особую любовь он испытывал к поручику Ржевскому, так что сериалы звучали очень смело и авангардно. «Подходят как-то негры, - начинал баритон, - к поручику Ржевскому, - добавлял тенор, - и говорят: - Вы, батенька, известный мастер каламбура! Не можете прямо сейчас, что-нибудь? Экспромтом, так сказать..» Тут тенор не досказав заливался хохотом. Женечка обижалась. Ей хотелось эротики, голых старлеток и сцен на пыльных кулисах, а вместо этого голоса, опять доставшие где-то спирту, травили бородатые анекдоты, курили на балконе и пели «Дона Жуана», сплевывая в аквариум.

Лет в тринадцать прибился завалящий бас. Он носил кепи с красной звездой, коричневые кеды и читал матерные частушки. С собой он принес килограмма два какой-то зеленой мелко-нарубленной травы. Для знакомства выкурили по одной. Женечка осторожно наблюдала. Вскоре тенор предложил взять моторную лодку, сети и махнуть суток на трое к аквариуму. «Рыба у нас, - орал он, - рыба у нас во!» Особо против не был никто, и скурив еще по одной на дорогу, они махнули. На ночь Женечка слушала длинные монологи, вся суть которых сводилась к тому, что как здорово мы сегодня сидим. Особо проявил себя бас, маявшийся желудком и вещавший сидя в кустах. Тенор прозвал его роялем и долго смеялся. Когда трава кончилась, баритона послали на соседний балкон, сменять лодку на самогон. За лодку дали ведро и толовую шашку. Через неделю с шумом вернулись. Привезли рыбы просто завались, а аквариум свалился во двор и разбился.

Вскоре голоса все больше и больше стали игнорировать Женечку. Они общались между собой, завели кодовые словечки и вообще понимали друг друга как собаки. Споют, бывало, на ночь «Свадьбу Фигаро» и молчат. Кодовыми словечками перекидываются.

- Старый пруд, - говорит тенор.

- Прыгнула в воду лягушка, - подхватывает баритон.

- Плеск в тишине, - заканчивает бас.

И снова молчат. А иной раз скажут так что-нибудь вроде: «- Тонет в реке Пикачу. - Крикнул он мне – помоги! - Разве не прелесть?», - и плачут. Женечке тоже было жалко Пикачу, но плакать вместе с голосами она не собиралась.

А вскоре и петь перестали. Женечка терпела недели две – молчат. Для верности выждала еще два дня – ни словечка. Даже акапеллу в ванной не поют. Тогда Женечка пожаловалась маме.

Мама встревожилась. Она спрашивала что-то про то, когда это началось, сколько их и как она, Женечка, себя чувствует. Женечка сказала, что чувствует себя хорошо, только ей скучно. Тогда мама отвезла Женечку к серьезному дяденьке. Тот представился директором какой-то скалы и сказал Женечке, что хочет послушать ее голоса.

Женечка рассказала ему всё. Только неприличные анекдоты, про поручика, рассказывать не стала. Голоса встревожено суетились. Через месяц после прослушивания директором, Женечке назначили таблетки и положили в больницу. Тогда голоса собрали вещи и съехали в неизвестном направлении.

Женечка их больше не слышала.

@темы: наказание, Бандини, 2004, развратные хохлушки

главная