Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных

Как назвать влагалище вежливыми словами

  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: бандини (список заголовков)
20:51 

lock Доступ к записи ограничен

bandini
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

08:51 

Котовский

bandini
Котовский

Виталик доел котлету, доскреб ложкой гречневую кашу, бросил тарелку в раковину и пошел одеваться. Было уже двенадцать часов, и Сережа наверняка ждал его в штабике – они договорились еще вчера.
Виталик закрыл дверь, повесил ключ себе на шею и пошел к лифту. Рядом с кнопкой вызова было написано черным маркером «Жать здесь». Это они с Сережей написали. А на этаже, где живет Маринка, они написали «Маринка – сука в юбке с прокладкой Always». За это им уже попало.
В лифте Виталик немного попинал стенку, там, где отстала пластмасса, а потом стал разглядывать наклейки. Больше всего ему понравилась голая тетка с большими мягкими сиськами, которая сидела, растопырив ноги. Он попробовал отковырять ее, но тетка прилипла прочно. Тогда Виталик ногтем соскреб большую часть сисек, оставив только голову и немного ног.
Во дворе было тихо и пусто. Только на скамейке сидели пенсионерки и разговаривали.
- Здрасте, - сказал Виталик Марь Семеновне, которая жила на одной площадке с ними. У Марь Семеновны было большое пузо и толстые ноги с вылезшими наружу уродливыми синими венами. Дверь у нее в квартиру была деревянной, и Сережа как-то предложил поджечь ее. «Ты чё? – сказал Виталик. - Дурак что ли!» Сережа стукнул ему в живот за дурака, и больше они об этом пока не говорили.
- Ишь, вежливый какой, - ехидно прошамкала одна пенсионерка. Виталик ее не знал. Наверное, она пригреблась с соседней многоэтажки, где жила все больше молодежь, и где ей было скучно. В груди что-то закипело - Виталику захотелось назвать ее старой сукой или того хуже пердящей мандой, но он удержался. За это могло влететь ремнем от отца.
Сережи еще не было. Виталик послонялся немного туда-сюда, нашел пустую пластиковую бутылку от минеральной воды и стал ее пинать. Он решил, что между двумя березами будут ворота, и забил туда за пять минут штук двадцать мячей, один даже головой. В списке бомбардиров он с отставанием в два мяча от Димки Сычёва был на втором месте. Его приглашали в «Челси» или в «Манчестер Юнайтед», но Виталик болел только за «Спартак» и не пошел.
В кустах под балконами валялись сморщенные старые презики и жестяные банки из-под «Колы». Виталик взял одну на пробу, поставил на асфальт, залез на скамейку и прыгнул, стараясь попасть по банке левой ногой. Банка оглушительно хлопнула. Пенсионерки переполошились. Они ругались и махали клюшками, а Марь Семеновна даже встала со скамейки. Виталик сбежал от них в кусты, туда где был штабик. Там лежало несколько кирпичей, а под кустом смородины были закопаны два американских доллара, которые Сережа стащил у старшего брата, и журнал Playboy. Чтобы журнал не испортился от земли и сырости, они завернули его в пакет.
Виталик откопал журнал и в сотый раз стал рассматривать картинки. Сказать по правде, журнал ему не очень нравился. В нем показывали только сиськи, и то не всегда. Вот как-то у Сережи дома, когда не было никого, они достали одну кассету у Сережиного брата в комнате и стали смотреть. Там показывали не только голые сиськи, но и большие пиписьки у мужиков, которые назывались хуй, и пиписьки у женщин, которые, как сказал Сережа, назывались пизда. Женщины и мужчины по очереди, а иногда и все вместе лизали друг другу пиписьки и терлись ими друг о друга. Это называлось ебаться. Они смотрели где-то полчаса, потом им стало скучно, и они пошли кидаться презиками с водой на балкон.
Вскоре во время тихого часа Сережа шепотом предложил Маринке, которая лежала на соседней кровати: «Давай ебаться!» Виталик не спал и слышал это, потому что его кровать стояла рядом. «Как это? – тоже шепотом спросила Маринка». Сережа объяснил, что нужно лизать пиписьки друг другу. У Виталика, который лежал осторожно, боясь пошевелиться, екнуло сердце, и от волнения он пустил струйку в трусы. Сережа с Маринкой накрылись одеялами и принялись возиться. Вскоре Маринка захихикала. «Щекотно! – сказала она, высунув голову из-под одеяла. – Дурак!». На шум пришла воспитательница и цыкнула на них.
На следующий день перед тихим часом к Сереже подошла провожаемая галдящей стайкой девчонок Надя, Маринкина подружка, и сказала, что тоже хочет поебаться с ним. Через неделю Сережа поебался со всей группой, только с Наташей Гусевой, толстой как булка, не стал. Он оставил ее Виталику. Писька у Наташи была противная и пахла чем-то резким. Ебаться Виталику не понравилось. А через два дня Танька Пущенко проговорилась маме, и Сережу со скандалом выгнали из садика. На улицу его не выпускали месяц.
Виталик долистал журнал до страницы, где было написано крупными буквами «10 способов сделать ваши отношения острее», когда в штабик залез Сережа.
- Здорово, еблан, - сказал он.
- Сам ты еблан, - обиделся Виталик.
Сережа треснул ему по шее.
- Больно же! Дурак!
- Смотри чё у меня есть! – Сережа достал спичечный коробок с нарисованным кораблем «Бригантина». В коробке сидел молочного цвета таракан и загнанно шевелил усами.
- Ух ты! – сказал Виталик.
- Он муки объелся, - объяснил Сережа. – У нас в шкафу есть пакет с мукой, так он ее и нажрался. Будем его испытывать.
Сережа закрыл коробок и спрятал его в карман.
Виталик под руководством Сережи построил полигон и обнес его высокой стеной из кирпичей. На полигоне была вырыта траншея, куда Сережа запустил таракана. Таракан настороженно замер. Сережа подтолкнул его палочкой. Таракан выбрался из траншеи и побежал к стене, где между кирпичами была щель.
- Лови, - закричал Сережа, - а то убежит!
Таракана поймали и посадили обратно в траншею, а щели замазали землей.
Потом Сережа принялся гонять таракана по полигону. Таракан бегал неохотно и все принюхивался, выискивая дыру.
- Придержи его! – скомандовал Сережа.
Виталик прижал таракана к земле. Сережа примерился и оторвал левый ус. Таракан дернулся, выскочил из-под палочки и побежал.
- Держи! – крикнул в запале Сережа.
Виталик поймал таракана у траншеи. Сережа оторвал второй ус. Таракана отпустили, тот забился в траншею и сидел без движения. Сережа потерял к нему интерес, забрал у Виталика журнал и стал разглядывать его, присматривая, впрочем, за тараканом.
Из-за кустов появился кот – здоровая рыжая скотина. Кот был Маринкин и звали его Котовский. Он был ужасно вредный, а Виталика ненавидел лютой ненавистью. Котовский пугался лифта и писался как котенок, если вдруг попадал туда. Сережа открыл это случайно, и потом они с Виталиком почти час возили его с первого на седьмой этаж, пока Марь Семеновна не пошла на обед. Кот загадил всю кабину, цапнул Марь Семеновну за ногу, когда та вызвала лифт, и, выскочив из кабины, с сумасшедшим мявом ускакал куда-то в кусты. Сережу, однако, Котовский побаивался.
- Чё надо? – спросил Сережа.
Котовский скосил на него одним глазом и лениво махнул хвостом. Тут он заметил белого таракана. Таракан Котовского заинтересовал. Он присел, забил хвостом и прыгнул, прихлопнув таракана лапой и уронив один кирпич из стены. Затем с урчанием съел.
- Ты чё, опупел совсем? – заорал Сережа, схватил кирпич и саданул Котовскому по спине. Кот тонко, почти истерически мяукнул и упал.
- Ты ему спину сломал! - крикнул Виталик.
- Не ори, он нашего таракана съел.
Котовский лежал без движения. Только хвост судорожно подергивался, и еще Котовский обгадился.
- Сука, - сказал Сережа и пнул кота. – Теперь ТЫ будешь для опытов.
Виталик испуганно посмотрел на Сережу.
- Это Маринкин кот!
- Он таракана съел. Где я еще такого возьму?
- Я тебе поймаю! Тыщу таких!
Виталик взял кота и попробовал поставить его на ноги. Кот был жутко тяжелый, болтался как сумка и хрипел.
- Всё равно он сдохнет, - сказал Сережа. – Я уже видел, когда кошку сбили на дороге, она так же лежала.
- Ничё не так же!
Котовский не шевелился. Глаза у него помутнели.
Сережа перетащил Котовского на тараканий полигон и достал зажигалку.
- Надо его сжечь. Никто не узнает.
Виталик молчал. Сережа поджег Котовскому хвост. Завоняло паленой шерстью. Хвост не горел. Сережа попробовал поджечь шерсть на туловище. Шерсть выгорала проплешинами. Вдруг Котовский открыл глаза и мяукнул. Виталик испуганно шарахнулся.
- Не ссы, - сказал Сережа. – Он дохлый уже.
Виталик сидел, обхватив коленки руками, и дрожал. Сережа опалил кота со всех сторон, а напоследок сжег усы на морде.
- Ножик есть?
Виталик покачал головой.
- Блин, и у меня нет, придется домой топать. – Сережа вылез из кустов, огляделся и убежал.
Виталик посмотрел на кота. Тот выглядел страшно. Шерсть сгорела не вся и приобрела какой-то иссиня-угольный оттенок. Кое-где проглядывала обуглившаяся кожа. Виталик отвернулся. К горлу подступала тошнота. Густо воняло сгоревшими волосами и это наверное было хорошо, потому что сладковатого запаха мяса Виталик бы не вынес. Как пахнет горелое мясо, он узнал в деревне, когда у бабушки сгорел сарай с коровой и козами. В сарай попала молния, а потушить его не успели.
Вернулся с ножом Сережа. Нож был хороший, десантный.
- У брата взял, - сказал он.
Сначала Сережа отрезал и отбросил в сторону хвост. Несильно потекла кровь. Потом Сережа воткнул нож Котовскому в брюхо и, пыхтя от усилия, вспорол его. Вывалились кишки и еще что-то непонятное, сизое. Лапы Котовского дернулись. Сережа отрезал кишки, морщась от крови и какой-то слизи, и попробовал разрезать кота пополам. Это у него не получилось. Тогда он схватил Котовского за заднюю левую лапу и откромсал ее, переломив кость. Отбросив ногу, он попытался снять с кота шкуру. Освежевав левый бок, Сережа бросил это дело, то ли потому что надоело, то ли потому что во дворе послышался шум. Напоследок Сережа отрубил, примерившись, голову. Закончив, он скривился, обтер нож и руки о траву и сказал Виталику:
- Пошли отсюда.
Виталик поднялся и пошатываясь пошел за ним.
Через два дня на подъезде появилось объявление, написанное кривыми Маринкиными буквами: «Пропал кот. Очень хороший и добрый. Зовут Котовский. Особые приметы: любит, когда его чешут за ухом. Хозяева очень скучают и просят вернуть, если кто видел. Обращаться в 27 квартиру».
Но никто так и не обратился.

@темы: 2004, Бандини

18:58 

Джаз

bandini
Джаз


1.
Огромное облако, имевшее очертания Южной Америки двигалось над городом. По проулку летели синтетические пакеты, облипая ноги прохожих и морды собак. Собаки недовольно мотали головами и рычали.
Рядом клали асфальт. От него волной шел плотный жар. От этого жара плавились стрелки часов и стекали под ноги. Тротуары были залиты металлом.
Возле лотка с газированной водой образовалась очередь. Мужчины в расстегнутых рубахах и женщины в сланцах. Кружили в воздухе пакеты. Очередь двигалась медленно. Подошел и стал в конец молодой человек. В желтых парусиновых штанах он был похож на вопросительный знак. Мотая головой, юноша взял стакан сельтерской и отойдя в сторону залпом выпил. Струйка воды стекшая по уголку рта, оставила на его лице блестящую дорожку.
— Морока, — сказал подошедший следом за молодым человеком старичок. Один ноготь у него был особенно огромен, отвратительно желт. — Давненько не было такой жары. Слыхали, что делается?
Молодой человек слышал. Город был взволнован новостью — вчера на Старослободской зарезали нищего. Глаза у него были мутного, пивного цвета.
— Как думаете, пищевики? — спросил дед. Молодой человек не ответил.
Ноготь старика привлекал его внимание все больше. Для чего ему такой, как у ворона. Облезлый ворон с желтым ногтем. Молодой человек глянул на старика, разыскивая бельмо. Тот продолжал.
— Пищевики, точно тебе говорю. Совсем разбушевались. Силу свою показывают. Скоро решительный матч.
— Да, в воскресенье, — досадливо подтвердил молодой человек.
— В Васильевском парке. В четырнадцать ноль-ноль. При любой погоде. Вы приходите, юноша.
Отчего же нет бельма. Оно было бы даже... к лицу.
— Нет, я к футболу равнодушен, — рассеянно ответил молодой человек и отошел.
Имя его было Сева.
Он направился в парк. Розоватая тротуарная плитка скрипела под ногами. Усевшись в тени, Сева укрылся газетой. Как назло попался спортивный раздел. Успехи норвежских лыжников. Финские военизированные стрелки победили в международных соревнованиях. Канадские мастера шайбы и клюшки подрались во втором периоде товарищеского матча. В конце петитом сообщалось о воскресном матче. Стоило пожалеть, что никакого отношения не имеешь к этим соревнованиям. На занятиях по физической культуре в школе Сева никогда не стоял во главе шеренги. Владик Комаров стоял. И где он теперь? Кандидат в мастера! Костя Пономарев — представляет завод на престижных областных состязаниях. Щуплый Виталик Новгородцев громит дворец пионеров в шахматы. Но Севе не было дела. Он отложил газетку в сторону и задремал.
Когда Сева очнулся, солнце садилось. Мимо прошла девушка в ситцевом платье. Сева поднялся и пошел за ней, привлеченный чем-то неясным. Из глубины парка доносились звуки музыки. Играли джаз, кажется, с трубой. Девушка повернула голову в ту сторону. Сева ощутил вдруг поднимающуюся откуда-то из желудка тошнотворную волну. Стало ясно, что незнакомка принадлежит к тому определенному сорту девушек, которые иногда оказываются и не девушками вовсе. Внезапная догадка окрасила происходящее в трагические сиреневые тона. Люди вокруг исчезли, Севу окружили все какие-то выблядки да страшилы. Под ситцевым платьем девушки ниже резиновой полоски трусов явственно проступил уродливый отросток. Она села на скамейку. Ощущая неизбежное, Сева сел рядом.
Девушка посмотрела на него, закрыла глаза, приложила руку ко лбу и засмеялась простым, прелестным смехом.
— Видите ли, — как-то неловко, сбоку начал Сева. — Обычно я так не поступаю. Не понимаю, что на меня нашло. Эта жара плохо действует на меня. Я совсем не могу говорить. Меня Севой зовут. В воскресенье матч, вы знаете? Пищевик и Всеобуч. На Васильевском. Мне футбол неинтересен. Я в газете прочел. Вы меня слушаете? Вам, должно быть, совсем неинтересно.
— Нет, вы, кажется, славный.
— Что ж, это хорошо, что я вам нравлюсь. И вы мне нравитесь. Жарко сегодня. Я встретил чудного старичка. Знаете, с таким ногтем. Желтым, закостенелым. Как у По, неверморрр... Он мне рассказывал про нищего. Жуткая, нелепая история.
Быстро темнело. Зажигались фонари. Шипел газ. Девушка опять приложила руку ко лбу. Сева коснулся ее колена и снова ощутил, как желудок откликается на сообщение нервных окончаний. Это было невыносимо.
— Пойдемте... — пробормотал он.
— Куда?
— Куда-нибудь. Туда. — Сева неопределенно мотнул головой в сторону музыки. — Какая разница.
— Зачем?
Сева промолчал. Музыка усилилась, навалившись на них всей своей синкопированной тяжестью.
— Делайте что хотите, — наконец сказала девушка.
Помедлив, Сева подал руку, и они сошли со скамейки на зеленую траву. Насекомые пели от непереносимой любви друг к другу. На пути росли хорошие, густые кусты.

2.
Назавтра Сева бузит в кабаке. Это кабак нижайшего пошиба — даже не кабак, а так, наливайка — из тех, где пить приходится стоя, где столы вытираются липкой тряпкой (или, что вероятнее, не вытираются вовсе), а под ногами насыпаны опилки, сметаемые в конце дня. Компания подбирается соответствующая — все сплошь пьяненькие, грязные мужички с пузырями на коленках и заросшими унылыми физиономиями. Они берут по чекушке, мятые пирожки с картошкой, опрокидывают, долго стоят.
Сева свой здесь. Когда он входит, его хлопают по плечу. Всеобщим клоуном влазит он на стол. В руках блестит полный стакан. Начинается представление. Примерившись, Сева седлает любимого конька и гарцует, закладывая изящные виражи, достойные Котовского. Когда заканчивается вдохновение, Сева требовательно протягивает руку в зрительный зал. Мужички, ропща, подливают. Речь Севы продолжает струиться, словно моча энуретика. Зал он держит бесподобно.
— Я жрал ее. Я жрал ее губы липкие, и глаза; [...] Я был богом, и я парил вокруг, отрывая куски от нее зубами. Шел дождь, садилось солнце, падал снег, ее тело блестело под светом фонарей. Густые испарения шли от травы. Рыча, я таскал ее по частям под корни деревьев. Приходили собаки, я отгонял их, защищая свое. Она лежала, бесстыже, непривлекательно. Я скакал вокруг, выбрасывал коленца и выл. Я жрал ее; грыз кости, высасывая оттуда мозг. Она следила за мной, ее глаза вращались. Я сжимал ее в объятиях. Глазные белки покраснели, забил хвост. Торжество наполнило мою грудь. Она вся дрожала, как будто сквозь тело ее пустили напряжение. Взялась корочкой кожа. Трава вокруг пожухла, желтый лист упал с дерева. Рот отрыгнул крик. Я схватил его, словно самую большую драгоценность, и тут же проглотил. По всей вселенной гремели взрывы новых звезд. Падало и тут же всходило солнце. Луна отплясывала камаринскую. Оркестр принялся наяривать со страшной силой, так что от звука портилось вино в подвалах. Я не выдержал. Джазу, завопил я со всей мочи, джазу, джазу!
Ручьем льется пот с Севы. Он похож на чрезмерно увлеченного врача. Выкипяченным ножом вскрывает свою память, чтобы извлечь воспоминания. Однако обнаженный внутренний мир так увлекает, что Сева забывается и вырезает все подряд. Опустошенная память выглядит как скомканная авоська.
Затихает музыка, в воздухе остается висеть лишь едва слышимое медное дрожание тарелки. Сева приходит в себя, недоуменно озираясь. Физиономии вокруг одобрительно гудят. Слышатся хлопки — это днища стаканов бьются о столы. Сева пытается спуститься с поверхности импровизированного манежа, однако попадает ботинком в тарелку с закуской. Летят ввысь пирожки, Сева валится на пол и засыпает.

3.
Пьяного Севу вынесли на улицу и бросили в переулке. Он привалился к стене, подгреб под голову кучу мусора и так проспал до утренних дворников. По их шарканью он поднялся и пошел куда-то неопределенно, сверх означенных пределов, кутаясь в грязный пиджак.
В голову ему втемяшился адрес. Адрес незнакомый, но невероятно привлекательный в своей почтовой выразительности. По случаю утра заводы были еще закрыты. Сева шел, оставляя их блестящие корпуса по левую сторону. Вступала медленно гитара. Навстречу попадалась все незнакомая местность. Кажется, раньше здесь была площадка для аэропланов, они летали отсюда в европы и прочие отдаленные земли, однако же теперь все было огорожено заборами, за которыми бесновались псы. Их приходилось опасаться. Известно, что собаки недолюбливают пьяных.
Короткого маршрута к адресу Сева не знал. Приходилось идти от одного знакомого места до другого с тем, чтобы, выйдя к третьему, спросить у трамвайного кондуктора верное направление. Наконец Сева вышел к нужному перекрестку. Он остановился. Огладил рукой вихры. Дом пять ментором возвышался над прочими номерами. Сева вошел в парадное.
Ему открыла сухонькая старушка в черном. Ничего не говоря, она скрылась в глубоком коридоре. Сева постоял, озираясь, потом, не снимая обуви последовал за ней. Узкие бока коридора были обвешаны луком и плетеными корзинками. Выводил он в большую светлую комнату с синими полосатыми гардинами. Посреди комнаты стоял лоток с газированной водой и очередью. Сева стал в конец. Пузырились в окнах занавески. Жар стекал с них, и от этого намокали ноги в ботинках. Мучимый жаждой, Сева взял стакан сельтерской и отошел в сторону.
— Настоящая морока, — сказал подошедший вслед за ним старичок. Сева обернулся и вздрогнул.
Один ноготь у деда был особенно огромен (отвратительно желт!).
— Проиграли пищевики-то. Разгромным счетом, четыре супротив одного. Перейдя на чужую половину поля считанные разы. Чего же вас-то не было, юноша? Зрелище было знатное. — С этим словами дед подмигнул. На левом глазу у него красовалось свежевылупившееся бельмо.
Чувствуя отвратительную слабость, Сева наклонился и его вырвало. Среди полупереваренных пирожков с картошкой, сохранивших свой помятый вид, лежала вчерашняя спортивная газета, кусок ситцевой ткани, черное птичье перо и джазовая труба.

@темы: Бандини, 2008

07:22 

Сторож

bandini
Сторож

начало

Проснулся я оттого, что вокруг меня шумели люди. Это были рабочие, пришедшие с раннего утра. Я удивился, почему сторож не разбудил меня, как обещал, и если не разбудил он, то почему не разбудил новый сторож, который должен был появиться в это же время. Мысль о рабочих вокруг меня внушила мне страх – это были грубые, простоватые люди с прямолинейным юмором. Мне ничуть не хотелось иметь с ними дело. Я решил не открывать глаз, притвориться спящим и лежать, сколько будет возможно, оттягивая тем самым момент, когда объяснения кто я такой, что я тут делаю и проч. станут неизбежны. Рабочие пока меня не трогали. Они стучали дверьми шкафчиков, свертывали самокрутки, хлопали друг друга по плечам. Постоянно прибывали новые, они рассказывали как провели вечер, кто-то надрался вчера и теперь со смехом сообщал подробности, как он валялся в луже и блевал, они рассказывали о своих женах, о том как драли их вчера, в крепких, но вместе с тем обезоруживающе простодушных выражениях. Я с большим интересом слушал их. Несколько раз спросили и про меня, что за парень лежит, но особого внимания мне не уделили, видимо, приняв за своего. Отъявленные картежники, только появившись, прямо с утра засели за козла, за их соперничеством тут же принялись наблюдать несколько человек. Я почувствовал что-то кто-то сел мне в ноги, но глаза по-прежнему открывать не хотел. Через некоторое время, как я понял, вошел мастер и в нескольких словах высказал пожелание начать работу. Нехотя ему подчинились.
Когда все разошлись, я открыл глаза и сел на своем ложе. Было утро, еще достаточно раннее. В комнате никого не было, вчерашний сторож исчез, равно как и его сумка, а новый пока не появился. Такое вполне могло быть в порядке здешних вещей, тем более что особой нужды в присутствии сторожа днем я не видел. Наверняка существовало какое-то негласное послабление на этот счет, разрешающее сторожам в дневное время отлучаться на несколько часов. Меня бы этот режим очень устроил, ведь попади я сюда на работу, мне пришлось бы совмещать ее с учебным расписанием. В таком случае подобное разрешение мне бы очень помогло.
Я встал, убрал свою нехитрую постель, размял затекшие за ночь мускулы и вышел в коридор. Ворота в цех были вновь распахнуты, оттуда доносилось жужжание пил и стук молотков, в глубине сновали люди. Я вышел на улицу и справил нужду за углом. Если не учитывать промышленный шум, место здесь было самое идиллическое.
Я вернулся обратно и поднялся на второй этаж. Дверь в кабинет была закрыта. Директора по причине, видимо, слишком раннего времени еще не было. Мой стул, который я вчера оставил возле двери, исчез. Наверное, это сторож занес его обратно, рассудив, что ждать слишком долго мне не придется. Делать нечего – я спустился обратно, решив осмотреть производство.
Пройдя в ворота, я поежился – в коридоре изрядно сквозило. То ли этого требовал процесс производства, то ли помещение проветривали, чтобы не застаивались дурные запахи. Вдоль стен стояли и лежали деревянные части разной степени готовности. По всей видимости, здесь производили паркет, либо оконные рамы, либо какие-то еще изделия из дерева, я не разбирался в этом вопросе подробно. Пол в центре коридора был чисто выметен, по бокам же, у дверей лежали толстым слоем опилки, стружки, небольшие куски дерева, годные разве что только на растопку. Их собирали в большие пакеты (несколько таких стояли в углу), и потом, видимо, продавали куда-то. Я прошел до первой двери и робко заглянул туда. Увиденное поразило меня.
Это и вправду было производство, но производство чрезвычайно странное. Начать с того, что в цехе я не увидел ни одной машины. Вы подумали, вероятно, о больших машинах, таких какие, к примеру, используются в печатной промышленности или сталелитейной, но здесь под словом «машины» я подразумеваю (не зная, как это назвать по иному) все приспособления и инструменты, изобретенные человеком вообще. Все, что было придумано за тысячелетнюю историю, чтобы облегчить труд, сделать привычные процессы менее трудоемкими - вот что я имею в виду, говоря здесь «машины». Машин в цехе не было. Ни в этом, ни в одном из других. Занимались здесь первичной обработкой поступающей древесины. Ее привозили в виде бревен, лишь грубо обработанных при лесоповале. Только обрубленные ветви и спиленные вершины. В этом цехе довершали все остальное – снимали с бревен кору и убирали сучья. Как это делали без машин? Вручную. У рабочих этого цеха были очень длинные и острые ногти, которыми они шкурили бревна. Это было просто невероятно, но, думаю, при известной степени привычки вполне выполнимо. Сучья обрубал грузный старик. У него не было ступни, словно ее оторвало миной. Торчала лишь голая кость, заостренная на манер лопаты. Старик подходил к сучку, поворачивал бревно набок. Прилаживался ногой и начинал мерно долбить ей по сучку, наваливаясь телом. На сучок требовалось около получаса. Обработанное таким образом бревно несли в цех напротив.
Там протекал второй производственный процесс. Бревна, в соответствии с надобностями, сообщаемыми мастером, разделывали на доски и брусья требуемого размера. Для начала бревно размечали. После этого подходили два человека и приподнимали бревно. Третий, специальный, примеривался и пилил. Правая рука его была без кисти, а вместо предплечья торчала голая кость. Кость была зазубрена на манер пилы. Ей-то несчастный и пилил дерево, очень медленно, с частыми остановками. Пильщиков было несколько человек, работали они посменно. Не могу сказать, сколько требовалось им, чтобы распилить бревно. Может день. Может неделю. Пока я наблюдал, одна такая пила треснула с сухим хрустом. Процесс остановился. Бревно опустили, а пильщик пошел в цех напротив, откуда бревно вынесли. Вернулся он оттуда минут через двадцать. Левая рука его была без кисти и кровоточила. Он прижег ее зажигалкой, после чего невозмутимо уселся в угол и стал обдирать мясо и кожу с предплечья, намереваясь сделать новый инструмент. Мне стало дурно. Я выбежал в коридор, здесь меня вывернуло на кучу бурых опилок.
Вдруг далее по коридору распахнулась дверь, мимо меня пробежал мастер и скрылся в пильном цехе. Видимо, он пошел наладить остановившееся производство. Я поднялся и дошел до двери, откуда он вышел. Этот цех можно было назвать столярным. Здесь, из досок и брусьев делали готовые части изделий, которые потом оставалось лишь собрать и покрасить. Сначала работали уже знакомые мне пильщики, только их работа была более тонкой, поскольку от них требовалась почти ювелирная точность. Почти у каждого из них был вставлен монокль, каждое их движение тщательно выверялось, бывало, они несколько десятков секунд примерялись, прежде чем сделать движение. Следить за их работой было одно удовольствие. От них изделия попадали к строгальщикам и шлифовальщикам. Эти использовали свое тело самым изобретательным образом, дабы придать дереву ровную и гладкую поверхность. Вы замечали, наверное, что деревянные скамьи, бывшие долго в употреблении, часто имеют блестящий полированный вид. Здесь происходило что-то подобное. После того, как дереву был придан более или менее приемлемый вид, путем удаления излишних волокон, в дело вступали шлифовальщики. Они ерзали своими задами по деревянным деталям до тех пор, пока не достигалось требуемого эффекта. Если отвлечься от окружающей обстановки, можно было принять шлифовальщиков за нерадивых учеников, считающих минуты до окончания ненавистного урока. У таких школьные скамьи всегда были самыми блестящими из всех. Этот цех не производил такого угнетающего впечатления. За исключением пильщиков, методы, используемые для обработки дерева, были почти гуманными и вполне имели право на существование, если не принимать во внимание экономическую выгоду, получаемую при помощи таких методов.
Далее шел цех сборки. Части требовалось скрепить между собой, дабы получить целое – плиту паркета, оконную раму или деревянную дверь. Вместо гвоздей сборщики использовали заостренные фаланги собственных пальцев. Забивал их рабочий-силач, который вполне мог выступать и в цирковом представлении – такие поднимают пудовые гири и гнут двумя пальцами железные гвозди. Забить то, что нужно в дерево, для него было сущей забавой. Он менее других походил на уродливый инструмент из человека. На мгновение я даже залюбовался его работой. Одна его нога была приспособлена для отрубания. К нему подходил рабочий и указывал на подходящий палец. Ловким движением силач этот палец отрубал, очищал от кожи и тут же вгонял в доску. Работа шла как на конвейере. Отрубил – очистил – вогнал. Отрубил – очистил – вогнал.
В какой-то момент я перестал удивляться необычности происходящего и стал воспринимать то, что видел, словно описание из учебника политической экономии. Я уподобился этим несчастным людям, молчаливым и покорным. Возможно, в воздухе был распылен какой-то газ, действующий как наркотик, или может, мое сознание само отключило часть своих функций, дабы не осознавать самое себя. Других объяснений моему равнодушию я подобрать не могу. Я не воспринимал этих рабочих как людей. Я вообще не воспринимал их как живые существа. С каждым новым цехом, с каждым примером использования человеческого тела как производственной машины, я лишь отмечал рациональность операций, точность и выверенность движений. Что-то, несомненно, можно было улучшить, где-то можно было использовать другую последовательность процессов, но в целом идея всего производства перестала вызывать у меня отторжение.
Одним из последних я посетил малярный цех. Здесь работали в основном женщины. Их можно было разделить на две группы: женщины-краска и женщины-кисть. Первые садились на стул, аккуратно вскрывали себе острым ногтем вену (впрочем, рана почти не заживала за то время, пока они не работали) и выдавливали некоторое количество крови на волосы вторым. Те, используя волосы как кисть, покрывали деревянную поверхность ровным слоем «краски». Получался удивительно глубокий вишневый цвет. Дерево хорошо впитывало кровь, поэтому требовалось нанести изрядно слоев, чтобы добиться ровного и насыщенного оттенка. Запах крови привлекал оводов и мух. Они вились над работниками и, по всей видимости, очень докучали им. Как ни старались женщины зажимать свои порезы, кровь все равно просачивалась и капала на пол, покрытый опилками. В этих опилках, не часто меняемых, шевелились омерзительнейшие белесые черви. Сколь часто не промывали женщины свои раны, это не помогало. Гной копился там, зеленоватого цвета становилась их кожа. Смрад висел в воздухе. Когда я вошел в цех, никто не посмотрел на меня. Я стоял и разглядывал их, а они даже не поднимали головы. Долго стоял я, меру и еще полмеры времени, боясь обратить на себя внимание. Но вот подняла одна из них голову и посмотрела на меня. Скорбь прочел я в глазах ее. Боль прочел я в глазах ее. Страх прочел я в глазах ее. Покорность прочел я в глазах ее.
В ужасе я бежал оттуда.

@темы: Бандини, 2007

07:31 

Сторож

bandini
Сторож

начало

Я был готов подождать. К вечеру, возможно, директор должен был появиться. Спросив разрешения сесть на стул, я получил отказ. Сторож не мог этого допустить, поскольку ему было нужно изредка совершать обходы, а оставить меня одного он здесь по понятным причинам не мог. Однако мне удалось добиться разрешения вынести один из стульев в коридор с тем, чтобы ждать там. Во время нашего разговора я почувствовал, что он начинает видеть во мне врага, врага покушающегося на часть того, что он считал безраздельно своим. Ведь если меня примут четвертым сторожем, то жалование остальных сократится на четверть, что должно быть существенно. Я постарался как мог загладить эту неловкость, но он не захотел со мной больше разговаривать и ушел вниз, заперев дверь кабинета. Я уселся на стул и стал ждать. Сторож отсутствовал около часа. За это время по лестнице поднялись два или три человека, они подходили к двери, я им говорил, что никого нет, но они, словно не доверяя незнакомому человеку, дергали за ручку и уходили, качая головой. Один спросил меня, где директор. Я ответил ему, что знал сам. Вернувшийся сторож зашел в кабинет и тщательно закрылся изнутри. Один раз я спросил его сколько времени. Было четыре пополудни. После этого я просидел на стуле еще около двух часов, изредка вставая, чтобы пройтись размяться. Я ходил по коридору взад-вперед. Ничего интересного в нем не было, только двери да окошко в самом конце, дававшее тусклый свет. Около семи выглянул сторож, сообщивший, что директора, видимо, сегодня уже не будет, и я могу убираться, хотя, конечно, рабочие внизу кончают в десятом часу и теоретически директор может появиться до этого времени, проверить их работу.
Конечно, мне не следовало оставаться. Было уже довольно поздно, и если я решился бы задержаться, то рисковал опоздать на последний трамвай, после чего выбраться из этой части города и попасть туда, где я снимал комнату, было бы довольно затруднительно. Но я был уже возбужден ожиданием и неясностью, более того мне хотелось разрешить дело, так много для меня значившее, получив окончательный ответ. Я сказал сторожу, что пожду еще, если его не затруднит мое присутствие. Он пожал плечами и скрылся в кабинете. Я достал из кармана яблоко, похвалив себя за предусмотрительность, поскольку живот уже немного подводило от голода, и стал есть его, стараясь тщательно прожевывать каждый кусочек.
Начало темнеть. За окном стали переругиваться собаки, сперва поодиночке, то одна, то другая, потом к общему хору стали подключаться другие так, что это стало напоминать площадь в базарный день. Снизу поднялся человек с журналом в руках. Он вошел в кабинет, оставив дверь приоткрытой, так что я поневоле мог слышать разговор. Это был мастер, отвечавший за производственный процесс. Рабочий день закончился, он пришел оставить отчет и сдать сторожу помещения под охрану. Они вышли и вместе спустились вниз. Минут через двадцать сторож вернулся уже один.
- Нет твоего директора, - сказал он. – И не будет уже сегодня.
- Да, - сказал я.
- Завтра приедет уже. К обеду, наверное.
- Понятно.
- Кто же знал, что так получится. Уехал он вот до тебя буквально. Чуть-чуть ты его не застал. Сказал, будет еще.
- Ясно.
- Я что слышал, то тебе и передал. Передумал, наверное. Или в городе какие дела. Сам понимаешь.
- Да.
- Знаешь, - сказал он, - я вижу парень ты неплохой. Вот что. Не ходил бы сегодня на улицу.
- Почему? – спросил я.
- Собаки, - ответил он. – Место тут безлюдное, особенно ночью. Сам понимаешь. А их тут развелось невесть сколько. Обращаться ты с ними не умеешь. Как пугнут тебя стаей – побежишь. Им этого и надо. Поди пойми, развлечься они с тобой хотят, или вправду травят. Загонят в угол и того. Сам понимаешь. Так что сидел бы ты тут.
- Как тут?
- А что? Я тебя не обижу, не бойся. Внизу раздевалка, где рабочие одежду оставляют. Там я помещаюсь. Матрац есть. Чайник. Места много. Сдвинул скамейки – вот тебе и постель.
Я задумался. Время и вправду было уже позднее. С последним трамваем я просчитался, если я хотел попасть на него, то мне стоило уйти намного раньше. И чтобы дойти до трамвайных путей, мне требовалось пройти по темной улице, без фонарей. Собак же и вправду было много.
- Вижу ты сомневаешься. Вот что тебе скажу. Был уже случай – загрызли одного человека. Недалеко тут. Шел ночью, пьяный. Видать не поделили чего. Утром его нашли руки, ноги изгрызены. Умер от потери крови. После этого их отловили сколько-то. Но разве всех изловишь? Сам понимаешь. Я без булки хлеба и не хожу даже.
Я решил остаться. Сторож сказал, что директор наверняка появится с утра, и я смогу решить свой вопрос сразу же. На занятия мне завтра не нужно было – один из дней отводился нам на самостоятельную работу. Мы спустились вниз. Раздевалка для рабочих оказалась тесной комнатушкой с высоким потолком. По стенам стояли деревянные шкафы для одежды с болтающимися дверцами. Посреди комнаты – два стола со скамейками, изрезанные ножами. На столах лежали куски хлеба, изодранная газетная бумага, несколько колод карт, ножи – словом, весь тот бытовой мусор, который скапливается у мужчин, занятых тяжелым физическим трудом. В комнате было два окна, в одном из них не было стекол, и оно было затянуто полиэтиленовой пленкой, такой же, какой были обернуты ворота. Обстановка была неприглядная. В воздухе стоял кислый запах пота, мазутных масел и давно не стираной одежды. Мой спутник не обращал на это решительно никакого внимания. Он сел за один из столов, сдвинув рукой в сторону вещи, которые на нем лежали. Я тоже присел на краешек скамьи. Мысль о том, чтобы провести здесь ночь показалась мне отвратительной, но иного выхода не было. К тому же, если я собираюсь устроится сюда, мне стоило привыкнуть к такому окружению. Сторож подтянул к себе сумку, стоящую на полу, достал из нее бульварную газету и принялся внимательно читать ее, уделяя особое внимание разглядыванию картинок, сопровождающих статьи. Вскоре ему наскучило это занятие, он отложил газету и стал расспрашивать меня. Я рассказал ему, что являюсь студентом и положение мое очень шатко. Если я не получу эту работу, то скорее всего мне придется оставить учебу с тем, чтобы вернуться домой. Это будет крушением надежд как родительских, так и моих собственных. Образование могло позволить бы мне занять высокое положение в обществе. Сторож согласился со мной, что без образования в наше время никуда. Вот взять его, он занимает это место уже много лет. До этого он работал стивидором в порту, тоже достаточно долго. И еще выполнял много разной грязной работы. А все потому, что ничего другого он не умеет.
Мы беседовали довольно долго, наконец, он предложил мне укладываться спать. Рано утром должен был прийти другой сторож, на смену. Я улегся на две сдвинутые скамейки, положил под голову руку и пролежал в таком положении всю ночь. Сон мой был беспокоен и неглубок, сквозь дрему я слышал храп сторожа, скрипы, позвякивания, шумы, лай собак с улицы – всё новые для меня звуки. Лишь под утро мне удалось заснуть крепко.

продолжение следует

@темы: Бандини, 2007

20:32 

Сторож

bandini
Сторож



Я обещал, что мы придем туда,
Где ты увидишь, как томятся тени,
Свет разума утратив навсегда.

Данте Алигьери «Божественная комедия» (в пер. М.Лозинского)


Одно время мне недоставало денег. Я учился в университете, стипендия которую там платили была крайне мала и не могла покрыть всех моих нужд. Средств же из других источников попросту не было: студентом я был посредственным и не мог рассчитывать на дополнительные выплаты, а от отца помощи ждать не приходилось.
Тогда я просмотрел ворох газет и среди предложений о работе обнаружил то, что мне, кажется, подходило. Это было место ночного сторожа. Записав адрес, на следующий же день я отправился туда.
Место это находилось на самом краю города, так что еще нужно было долго идти от последней трамвайной остановки. Я совсем не ориентировался в этом районе, но на счастье дорога была одна, и кажется, верная. Идти пришлось между однообразных кирпичных корпусов с низкими, почти до земли окнами. Номера на них были надписаны крайне редко, и потому я очень радовался каждому из них, как подтверждению правоты избранного направления. Квартал этот был очень непривлекателен и совершенно безлюден, только собаки изредка трусили мне навстречу, не поднимая головы. В большинстве своем заводские корпуса были тихи, они были построены давно, еще во времена промышленного бума и теперь частично пришли в негодность, а частично были покинуты разорившимися производствами. Лишь в малой части из них теплилась жизнь: в нескольких шумела лесопилка, из остальных доносился звон и стук молотков. Я шел между ними все дальше, промежутки заросшие бурьяном становились все больше. Я решил, что окончательно заблудился, и стал подумывать о том, чтобы повернуть назад, отказавшись от своего предприятия, но тут показалось одно здание, до которого я решил дойти: посмотреть не туда ли мне. Оно отличалось от прочих несколько прибранным видом, как в поле среди травы вдруг угадывается дорога, когда-то наезженная, а теперь заброшенная.
Здание было изрядной длины, в два этажа высотой. Небольшое крыльцо, к которому я подошел, укрывало тяжелую железную дверь с петлями для замка. Никого, впрочем, не было видно, лишь доносился из глубины цеха стук. Я решился войти и попал во что-то вроде предбанника. Налево были распахнутые настежь ворота, обернутые полиэтиленом. Я прошел немного вперед и заглянул внутрь. За воротами тянулся длинный захламленный коридор, с дверьми по обе стороны. У самых ворот стояла рохля и лежал возле стены небольшой штабель бруса. Я замялся. По-прежнему никого не было, однако напротив ворот цеха виднелась лестница на второй этаж с пролетом без перил. Я поднялся. План второго этажа в точности повторял первый, только вместо ворот была единственная дверь, поскольку вход в коридор был наполовину заужен при помощи кирпичной кладки. Я прошел туда. На первой же двери висел замызганный лист бумаги, на котором было надписано название компании. Она-то и дала объявление.
Комната была скромна. В ней были лишь два стола, сдвинутые вместе и заложенные бумагами, несколько стульев и шкаф. За одним из столов сидел неряшливо одетый человек, видимо, из рабочих и разговаривал по телефону. Когда я вошел он недовольно взглянул на меня, но разговора не оставил, лишь понизил несколько тон. Некоторое время я слушал его; по всей видимости он разговаривал с приятелем, обсуждая вечеринку, которая то ли состоялась, то ли должна была состояться в ближайшее время. Точнее понять было невозможно, поскольку тут же обсуждались детали других вечеринок, уже произошедших, производились молниеносные сравнения, словом, тема эта могла быть понятна только им двоим. Наконец он закончил и посмотрел на меня. Я сказал, что пришел по поводу объявления, которое они давали в газете. Он возразил мне, что никакого объявления они не давали. Я стал настаивать, сожалея что не захватил экземпляр газеты с собой, тогда задача доказать мою правоту значительно бы упростилась. Он сказал, что лично ему неизвестно ни о каком объявлении и спросил, про что оно было. Как же, ответил я, вам требуется сторож. Он сказал, что ничего не знает об этом, более того, лично он сам сторож, их несколько, и он точно знает, что штат в настоящее время укомплектован, и наверное, произошла какая-то ошибка. Узнав, что я разговариваю всего лишь со сторожем, я сразу же успокоился. Его слова о том, что могла произойти ошибка, я не принял всерьез. Нужно всего лишь поговорить с директором, и ситуация тотчас же прояснится. Об этом я сразу сказал моему собеседнику. Это решительно невозможно, ответил он. Во-первых, уж он-то, как сторож, точно знает состояние дел в своей области. Сейчас их трое, они чередуются через два дня, прекрасно знакомы друг с другом, служат здесь уже довольно давно. Работа, конечно, сложная, требующая постоянного нервного напряжения, но они не жалуются на нее и прекрасно справляются. Четвертый человек им совершенно не нужен. Он не видит в нем никакой необходимости. Не было и нет никакого смысла в том объявлении, которое, якобы, привело меня сюда. Более того, сказал он, даже если допустить, что такое объявление существует, что конечно же абсолютный абсурд, но если допустить, то тут вы правы, сказал он мне, директор наверняка знает о нем. Но поговорить с ним, как было уже сказано, нет никакой возможности. Почему же, спросил я. Выяснилось, что директора сейчас нет.

продолжение следует

@темы: 2007, Бандини

08:56 

1000000000

bandini
1000000000

Сансеич открыл глаза и полил цветы из чайника. Чайник был хороший, голландский, с узким горлышком. Цветы поливать из такого было одно удовольствие. Да и удобно просто. Вот из ведра - красного, капронового, - неудобно. А из чайника – самое то.
Сансеич неспеша закончил, обтер горлышко рукавом и приложился. Чашки он не уважал с детства. Потому дома чашек у него не было. Только стояла на холодильнике кружка с надписью ОЛИМПИАДА ’80. Но кружка – не чашка. Ее Сансеич уважал и побаивался. Кружка любила пить коньяк, а по праздникам, грозно сверкая боком, требовала водки. Тогда Сансеич доставал припасенную заранее бутылку, разливал от души, и они не чокаясь опрокидывали. Кружка быстро пьянела, бока ее тускнели и Сансеич, осторожно выключив свет, на цыпочках уходил из кухни. Бутылку приходилось допивать одному, закутавшись в клетчатый шерстяной плед.
Сансеич поставил чайник на плиту, отметив, что пора бы вымыть полы. Но это потом. Недели две еще можно так. Полы часто мыться не любили. Они требовали у Сансеича календарный план с обоснованием санитарных дней, скрипели, задирали линолеум, потрескивали или зловеще замолкали. Особенно страшно бывало по ночам. Свежевымытые полы ворочались с боку на бок, шебуршали пробегающими тараканами. Успокаивалось дня через два. До следующего раза.
Сейчас же была суббота и Сансеич не таясь пошел на балкон за бутылкой. Как и всякий трудовой человек он имел право на отдых. Тут никто ему возразить не мог. Даже чопорный телевизор. Он хоть и выключил звук, когда Сансеич сел в кресло напротив, скривился весь, стал каким-то черно-белым, но поделать ничего не мог. Единственно – передачу про животных включил. Но Сансеич был не привередлив и смотрел, что показывают.
Приложившись пару раз как следует, Сансеич крякнул, утер нос и подумал: «А что? Почему бы нет?» И то – препятствий не было никаких. А было, было вдохновение! Вот оно! Сансеич сразу признал его – по жилам потекла горячая кровь, в голове зашумело, а в глазах зажегся огонь.
Тогда Сансеич отставил бутылку, накрыл телевизор цветастой шалью и полез на пыльную антресоль. Там, за старыми чемоданами, обитыми коричневой кожей, лежал труд всей его, сансеической жизни. И не только думалось его.
Роман-эпопея «1000000000».
Тысяча восемьсот сорок (уже!) страниц, исписанных убористым аккуратным почерком.
В синей бумажной папке, оклеенной по углам изолентой.
Сансеич положил роман на стол и сел рядом. Один только вид этой кипы бумаги внушал Сансеичу странное чувство гордости и слезливой почтительности. Сколько уже было сказано им. И сколько еще будет. Жизни, казалось, не хватит, чтобы вместить все, что хотелось выразить. Эх, в который раз, подумал Сансеич, ученика бы. Которому можно будет передать дело, объяснить, вразумить. Ведь не просто книгу пишет – К н и г у!
Сансеич развязал потрепанные тесемки и открыл папку. Пахнуло вечностью и пауками. Роман ждал его. Вот заглавный лист с четким названием посредине:
1 0 0 0 0 0 0 0 0 0.
Сансеич любовно погладил его. Сколько было вложено ночей, дней бессонных. Сколько было написано и выброшено, пока не пришло окончательное – 1000000000! Космического, вселенского масштаба название.
Эх, ученика бы, завалящего, захудалого!
Трудностей Сансеич не боялся. Откормим, обучим.
Избранные места он пролистывал не спеша. Крякал, сопел носом. В самом сильном моменте не утерпел, прослезился. Допил за раз, что оставалось, отвернулся к стене и долго молчал, ковыряя отставшие обои.
Вернулся к роману не спеша, с думой в глазах. Долистал до того места, где остановился в прошлый раз, послюнявил по давней привычке ручку, взял свежий листок и продолжил, четко выводя каждую цифру:


1286542 1286543 1286544 1286545 1286546 1286547 1286548 1286549 1286550 1286551 1286552 1286553 1286554 1286555 1286556 1286557 1286558 1286559 1286560 1286561 1286562 1286563 1286564 1286565 1286566 1286567 1286568 1286569 1286570 1286571 1286572 1286573 1286574 1286575 1286576 1286577 1286578 1286579 1286580 1286581 1286582 1286583 1286584 1286585 1286586 1286587 1286588 1286589 1286590 1286591 1286592 1286593 1286594 1286595 1286596 1286597 1286598 1286599 1286600 1286601 1286602 1286603 1286604 1286605 1286606 1286607 1286608 1286609 1286610 1286611 1286612 1286613 1286614 1286615 1286616 1286617 1286618 1286619 1286620 1286621 1286622 1286623 1286624 1286625 1286626 1286627 1286628 1286629 1286630 1286631 1286632 1286633 1286634 1286635 1286636 1286637 1286638 1286639 1286640 1286641 1286642 1286643 1286644 1286645 1286646 1286647 1286648 1286649 1286650 1286651 1286652 1286653 1286654 1286655 1286656 1286657 1286658 1286659 1286660 1286661 1286662 1286663 1286664 1286665 1286666 1286667 1286668 1286669 1286670 1286671 1286672 1286673 1286674 1286675 1286676 1286677 1286678 1286679 1286680 1286681 1286682 1286683 1286684 1286685 1286686 1286687 1286688 1286689 1286690 1286691 1286692 1286693 1286694 1286695 1286696 1286697 1286698 1286699 1286700 1286701 1286702 1286703 1286704 1286705 1286706 1286707 1286708 1286709 1286710 1286711 1286712 1286713 1286714 1286715 1286716 1286717 1286718 1286719 1286720 1286721 1286722 1286723 1286724 1286725 1286726 1286727 1286728 1286729 1286730 1286731 1286732 1286733 1286734 1286735 1286736 1286737 1286738 1286739 1286740 1286741 1286742 1286743 1286744 1286745 1286746 1286747 1286748 1286749 1286750 1286751 1286752 1286753 1286754 1286755 1286756 1286757 1286758 1286759 1286760 1286761 1286762 1286763 1286764 1286765 1286766 1286767 1286768 1286769 1286770 1286771 1286772 1286773 1286774 1286775 1286776 1286777 1286778 1286779 1286780 1286781 1286782 1286783 1286784 1286785 1286786 1286787 1286788 1286789 1286790 1286791 1286792 1286793 1286794 1286795 1286796 1286797 1286798 1286799 1286800 1286801 1286802 1286803 1286804 1286805 1286806 1286807 1286808 1286809 1286810 1286811 1286812 1286813 1286814 1286815 1286816 1286817 1286818 1286819 1286820 1286821 1286822 1286823 1286824 1286825 1286826 1286827 1286828 1286829 1286830 1286831 1286832 1286833 1286834 1286835 1286836 1286837 1286838 1286839 1286840 1286841 1286842 1286843 1286844 1286845 1286846 1286847 1286848 1286849 1286850 1286851 1286852 1286853 1286854 1286855 1286856 1286857 1286858 1286859 1286860 1286861 1286862 1286863 1286864 1286865 1286866 1286867 1286868 1286869 1286870 1286871 1286872 1286873 1286874 1286875 1286876 1286877 1286878 1286879 1286880 1286881 1286882 1286883 1286884 1286885 1286886 1286887 1286888 1286889 1286890 1286891 1286892 1286893 1286894 1286895 1286896 1286897 1286898 1286899 1286900 1286901 1286902 1286903 1286904 1286905 1286906 1286907 1286908 1286909 1286910 1286911 1286912 1286913 1286914 1286915 1286916 1286917 1286918 1286919 1286920 1286921 1286922 1286923 1286924 1286925 1286926 1286927 1286928 1286929 1286930 1286931 1286932 1286933 1286934 1286935 1286936 1286937 1286938 1286939 1286940 1286941 1286942 1286943 1286944 1286945 1286946 1286947 1286948 1286949 1286950 1286951 1286952 1286953 1286954 1286955 1286956 1286957 1286958 1286959 1286960 1286961 1286962 1286963 1286964 1286965 1286966 1286967 1286968 1286969 1286970 1286971 1286972 1286973 1286974 1286975 1286976 1286977 1286978 1286979 1286980 1286981 1286982 1286983 1286984 1286985 1286986 1286987 1286988 1286989 1286990 1286991 1286992 1286993 1286994 1286995 1286996 1286997 1286998 1286999 1287000 1287001 1287002 1287003 1287004 1287005 1287006 1287007 1287008 1287009 1287010 1287011 1287012 1287013 1287014 1287015 1287016 1287017 1287018 1287019 1287020 1287021 1287022 1287023 1287024 1287025 1287026 1287027 1287028 1287029 1287030 1287031 1287032 1287033 1287034 1287035 1287036 1287037 1287038 1287039 1287040 1287041 1287042 1287043 1287044 1287045 1287046 1287047 1287048 1287049 1287050 1287051 1287052 1287053 1287054 1287055 1287056 1287057 1287058 1287059 1287060 1287061 1287062 1287063

@темы: 2004, Бандини

08:47 

Беломорканал

bandini
Беломорканал

Я сижу на столе и курю папиросу «Беломорканал». Я трезв и выдержан. В моей голове копошатся мысли, пытаясь пристроиться в очередь, записывая номерки на руке, чтобы быть подуманными. Папироса тлеет, дым попадает в уши, а оттуда в головной мозг. Мысли кашляют, натужно синеют и потихоньку расходятся, понимая, что сегодня опять мимо денег.
- Ну что? – спрашивает меня человек, сделанный из хлебного мякиша.
- Ну ничего.
В руке у человека длинная макаронина, которой он размахивает словно указкой, и кажется, что вот-вот он треснет тебе по лбу, поставит на горох или заставит вырезать на большой кухонной доске:
«Я буду отвечать полными предложениями, когда меня спрашивают»
- Ты был сегодня в школе?
- Нет.
- Почему?
- Я не был сегодня в школе потому что.
- Потому что?
Что:
менингит, бронхит, полиомиелит, артрит, кашель, первые симптомы, белесый кал, смерть.
- Я не хожу в школу.
Человек замирает. У него большие и твёрдые коричневые соски, вырезанные из корки. Когда он что-то говорит, раздувая грудь, – соски расходятся в разные стороны, словно у коровы.
- Не ходишь?
- Нет.
- Почему?
- Ты об этом уже спрашивал.
- И что ты ответил?
- То, что я не хожу в школу.
- И почему?
- Потому что потому, - говорю я. – Всё кончается на «у».
- Потоме чте потоме – всё кончается на «е»! – передразнивает меня он.
Глаза у него сделаны из изюма – и кажется, что оттуда вот-вот вылетит птичка.
- Cheshease! – улыбаюсь я.
Человек из мякиша бьет меня по губам макарониной. Я откусываю половину, быстро прячусь в домик и довольно хрумкаю.
- Дурак, - говорит он. – А вот если бы палец откусил? Что мне тогда – без пальца жить?
- И живи!
- Ну и проживу!
- Вот и проживи!
- Ой, ой! Думаешь большой – так всё можно? А вот я кота позову!
Я фыркаю.
- Зови! Он чё дурак по-твоему? Делать ему нечего как за тобой ходить! Возьмет да и слопает тебя!
- Вот и пускай лопает! Лучше уж он, чем ты!
- Ну и подавись своим котом! – Я кидаюсь в человека обкуренной «Беломориной», но не попадаю.
Раздается громкий стук.
Человек из мякиша ныряет в угол картонной коробки «Завтрак для чемпионов», выставив наружу один глаз. Я оборачиваюсь, думая, что пришел кот.
Но это оказывается гладиолус.
Гладиолус омерзительно воняет - он опять нажрался каких-то нелицензионных удобрений, которые мешками выписывает из «Магазина на диване». В магазине его любят и даже завели для него карту постоянного клиента. На карте написано непонятными словами «Т. pavonia», чем гладиолус очень гордится и при случае показывает карту всем. Даже тем, кто уже видел.
Однажды гладиолус где-то вычитал, что может погибнуть от лучевой болезни, если суммарная доза радиации составит шесть тысяч р. Что такое «р» – нигде не уточнялось, а наоборот говорилось, что смертельная доза облучения для большинства высших растений 2000 -3000 р., а низших, например дрожжей, 30 000 р. Гладиолус ударился в панику, срочно пересчитал деньги на кармане – их оказалось сорок два р. – и сел писать в Госкомрастениеводства обличительную жалобу. Однако жалоба осталась без ответа. Тогда гладиолус разобиделся на всех, впал в базаровщину и нудизм, перестал носить при себе большие деньги, и заделался большим поклонником кредитных карт, вследствие чего до сих пор мечтает махнуть на балкон – там, говорят, давно перешли на неденежную систему обмена материальными ценностями.
- Р? – спрашивает гладиолус плюхаясь на пол и выставив голый зад.
Человек, сделанный из хлебного мякиша, вылезает из коробки и, ворча, поправляет съехавший пупок.
- Мы думали кот, - говорю я.
- Р, - соглашается гладиолус.
В зависимости от ситуации это может означать что угодно. Вот и сейчас.
- А мы тут «Беломором» балуемся, - говорю я и достаю свежую папиросу.
- Эй, эй! – протестующе кричит человек из мякиша. – Не обобщай!
- От обобщая слышу, - парирую я.
Гладиолус громко сопит. Кажется, ему плохо.
Из подполья выползает большой усатый мужик, неторопливо вертит головой, привыкая к свету, и спрашивает, тыкая грязным ногтем в гладиолус:
- Он чего, пьяный что ли?
- Р! – непотребно отзывается Т. pavonia.
Мужик шевелит усами и чешет лапы.
- Пожрать-то есть чего? – спрашивает он.
- Макароны есть, - говорю я. – Вчерашние.
- У этого? – Мужик машет лапой в сторону человека из мякиша. Тот испуганно пятится к коробке и прячет за спину огрызок макаронины.
- Не-а, - говорю я. - На плите.
Мужик недоверчиво косится на меня, вздыхает, снова что-то чешет между ног и, наконец, словно собравшись с духом, лезет по плите вверх.
- Быдло!
Человек из мякиша сплёвывает на спичечный коробок.
- Стрелять их всех, сук, надо, без суда и следствия стрелять. Только и делают, что жрут, жрут, жрут. Ночью проспятся – а днем снова жрут! Пузо отрастят до полу – всё им мало! Жрут. Хрым, хрум, хрюм… Как свиньи. Хряки позорные!
- Сам-то, - говорю я. Человек из мякиша мне изрядно надоел. Я хватаю его за шиворот и съедаю. Тот вопит что-то за революцию и новый порядок, но вскоре проваливается ко мне в живот и затихает.
Я осоловело смотрю на гладиолус. Совсем распустился. Стрелять надо, суку, без суда и следствия. Только и делает, что жрёт свои удобрения да воняет чем попало. Проспится днём, а ночью валяется – телевизер выглядывает. Словно нечем больше заняться. Пошел бы скворечник сколотил, недоросль! Ей-богу, как свинья, валяется на своем и диване и смотрит, смотрит, смот…
Усатый мужик, не найдя на плите макарон, подполз ко мне сзади, деловито сграбастал и затолкал к себе в рот. Я еще кричал что-то, сидя у него на языке, призывая стрелять всех без разбору, особенно нигилистов и оппозицию, но вскоре провалился в желудок и затих.

@темы: Бандини, 2005

13:56 

***

bandini
Я встал ранним утром с мыслью
О том, что нужно просраться
В бутылке было полчека
Или как это там называется

Я выпил, взял книгу Селина
Фашиста, врача и гения
Роман посвящался животным
То есть всем нам, наверное

Внезапно мне стало плохо
Я сполз потихоньку на пол
Меня возвращал к реальности
Лишь плохо положенный кафель

Я не хотел быть как элвис
И умирать в туалете
Меня никогда не любили
Бабы, собаки и дети

@темы: Бандини, 2011

08:45 

Гурзуф

bandini
Гурзуф
Мечты о новелле

***
Около полудня летнего дня Петр Алексеевич сидел на веранде своего загородного дома. Клонилось к обеду. Петр Алексеевич подумал и исправил дом на усадьбу. Около полудня летнего дня, сидя на веранде своей загородной усадьбы, сложив ноги а-ля америсьен на перила, лениво почесывая за ушами Мишеля (гончая), Петр Алексеевич боролся с дремотой.
- Манька! – крикнул он. – Подь, узнай за погоду.
Манька скатилась по лестнице, и ее голые пятки засверкали вниз по улице.
В Гурзуф что ли скататься, подумал Петр Алексеевич. На воды. Променад вдоль центрального фонтана. Выворачивание головы вслед столичным курсисткам. Язык делает три движения, перекатывая на губах. Как там было у Т-ева: он писал одними общими местами наоборот. Если все выворачивали головы вслед курсисткам, он – тут решительно не хватает нужных прифранцуженных глаголов (баражировал, дезавуировал, гиньольничал – всё не то) – он делал решительно невозможные вещи с курсистами. И если по укладу о наказаниях для обычных преступников были места отдаленные и не столь отдаленные, то для него в укладе даже места не находилось. О, Гурзуф! Сколь отвесны твои скалы, сколь остры шипы. Змий сквозит сквозь тмин усталый, карамболь шипит. Тмин усталый это решительный шедевр, подумал Петр Алексеевич. Но записной книжки как всегда не было под рукой, а даже если бы и случилась, то не было ни пера, ни крэйона, ни самой завалящей писулины.
Вернулась Манька. Ну что? Но она лишь прошла насупившись. Выросла, подумал Петр Алексеевич. А было время, помню, помню! когда на гурзуфских фонтанах, под восхищенными взорами, он мыл ей ……………………………
История Мишеля.
Он начал помнить себя с полугода. Собаки вообще живут недолго, но Мишелю была уготована иная судьба. Рожденный гонять голубей, он в ранних летах потерял маменьку с папенькой, скитаясь по дну дачного общества, питался отбросами, пока не упал перед воротами Петра Алексеевича. Тот подобрал его. Опыты профессора Пр-кого. Дать курсивом пока хочется. Образ странницы. Через несколько лет Мишель бежит с заезжим столичным сенбернаром.
Зазвонил недремлющий брегет. Петр Алексеевич встрепенулся и велел подавать к столу.

***
После обеда желание бросить всё и махнуть в Гурзуф лишь усилилось. Новелла приобретала порядок. Из нее уходили схематичность и абсурд. Вот сейчас Петр Алексеевич сковырнет остатки чего-то капустного из зубов и велит подать коляску. Пунктиром обозначен маршрут на Гурзуф. Он пролегает через портреты помещиков нашего времени. Здесь: топ-менеджер МТС, приобретший дом покойника Юлия в глухой деревне и качающий воду из колодца, принадлежащего на совместных правах Т-ному и отставному полковнику; здесь и п-ский литограф Сёма, наезжающий в свой зимний дом в малонаселенной деревне на берегу реки, к слову девовоздержатель; здесь человек по имени Цезарь; здесь число слов достигло четырехсот двадцати трёх. Классические образцы, воспетые еще Г-лем.
Тем временем Петр Алексеевич уснул. Гурзуф – небольшой городишко на берегу Чернаго моря, две пожарные каланчи, полторы дюжины каменных домов, черешневые сады, предгорья гор за заставой, один помещик Н-ской, девиант и большой любитель красного вина, сотни полторы свиней, поголовье овец превышает поголовье людей ровно вчетверо – так вот, вся эта идиллическая пастораль, оказалась решительно под угрозой из-за того, что Петр Алексеевич уснул, а проснувшись, может и не поехать. Городским главой Гурзуфа тут же дается телеграмма. И вновь босые пятки сверкают по дороге. Новелла обретает изящную закольцованность.
Петра Алексеевича будят. Гурзуф ждет его. Незаметно наступает настоящее время и придает большую динамичность повествованию. Петр Алексеевич, в дальнейшем я, сижу, пробудившись от крепкого послеобеденного сна, и тру уголки глаз. Почтительно подходит Манька и подает мне телеграмму.
- От кого, - спрашиваю я, не разворачивая еще листка.
- Из Гурзуфу, - отвечает Манька и, смешавшись, спешит скрыться в прохладных сенях.
Я верчу в руках свернутую бумагу, не решаясь посмотреть. Отчего-то сладко-тревожно колотится сердце, как будто я, став на край метровой трамплинной доски, готовлюсь нырнуть в синеватый, отсвечивающий солнцем бассейн. Снизу (хотя снизу ли?) оттуда смотрит на меня папа, с ударением на последнем слоге, протягивая руки и нужно всего лишь сделать шаг, чтобы очутиться через миг в его объятиях.
«ждем вас 17-го тчк сообщите прибытии тчк»
Я велю закладывать.

@темы: 2007, Бандини

18:39 

***

bandini
Херувимы, херувимы
По небу летят
Алилуя, алилуя
Божья благодать
Господи прости нас грешных
И спаси
Я уткнусь тебе в колени
Лишь на небеси
С кабака бреду неспешно
Темною порой
Тихо, боже, очень тихо.
Я домой.
Слышны только смех и визги
Пьяных баб.
Херувимчики играют
В небесях

@темы: 2010, Бандини

08:52 

6 блюющих мужиков

bandini
6 блюющих мужиков

1.
Хороший человек Павлик Павликов, с какой стороны ни посмотри - просто замечательный. Имеет дома рододендрон в горшочке, да не один, а цельных два, за обоими ухаживает регулярно, чистит листочки, поливает опять же водой водопроводной. Хорошая у него в районе вода, из подземной скважины берется - отчего не поливать? Аккуратист Павлик, всё у него по системе делается: утром подъем, зарядка, рододендроны, обязательно контрастный душ, легкий завтрак, небольшой моцион, газетка "Политические известия" для подержания умственного тонуса - на всё отведено определенное время, всё делается в строгом порядке и последовательности, для всего определенная цель положена.
Что в этом удивительного, спросите вы. Вот вам еще факты. Увлекается Павликов скабрезными подробностями из жизни людей, обсасывает их, причмокивая, сортирует по регистраторам и подвал складывает. Павлик живет в хрущевском здании пяти этажей, где у каждого жильца в подвале каморка предусмотрена. Люди там велосипеды и картошку хранят, а Павликов яишные решетки аккуратными стопками, в каждой ячейке у него киндер-яйцо, а ежели яйцо открыть, то там скабрезный факт - во как!
Мало? Аккуратист, аккуратист Павлик, брезглив при этом, по квартире ходит в медицинских бахилах, тараканов на кухне бьет исключительно в перчатках, трупы подсчитывает, выводит среднюю, тренд рисует! Надо ли упоминать про исключительный домашний порядок, к слову, все носки у Павликова лежат строго по ящичкам, на каждый ящик прицеплено буквенно-цифровое обозначение, согласно которому по заранее утвержденному графику носки сменяют друг друга на ухоженных ступнях Павлика. Есть ли какое-то иное объяснение этому, кроме врожденной человеческой странности? За мной, пытливый читатель, я раскрою тебе все павликовские тайны!

2.
Утром одним день Павлика не ограничивается. Что же еще делает этот незаурядный человек? Ковыряет в носу? Поднимает целину? Или, может быть, на нем замыкается хитрая преступная цепь, целая группировка, эксплуатирующая труд негров, заставляя их петь модный ар'эн'би, посмотрите - целые толпы этих несчастных живут в подвалах, начитывая на компактные диски плоды трудов других негров, называемых литературными. Нет же, благородный читатель, не спеши негодовать и набирать 01, Павлик - человек другой, мирной профессии: блюющий мужчина.
О блюющих мужчинах в наше время слышали все или почти все, некоторые рассказывали про них анекдоты, некоторые их видели живьем, но никто в точности не знает, чем же они живут, каковы их помыслы и чаяния, что они едят на обед или ужин, и есть ли у них вообще обед и ужин, или им хватает завтраков, любят ли они, ненавидят, чистят ли они хлоркой унитаз, и чем вообще они зарабатывают на свое существование... - но обо всём по порядку.

Антрепренёр Павлика Павликова: "Я познакомился с ним два года назад в каком-то баре, ничего необычного, таких сотни вокруг, если бы вы встретили его в троллейбусе, покачивающегося, распространяющего вонь, вы бы только отвернулись, у меня была такая же реакция, я поднялся и пошёл в выходу, но тут он начал блевать..."

Бармен: "Да, он нажирался и блевал каждый день, точно. Каждый день. Так всё и было. А если не нажирался, то всё равно блевал, желчью. Совершенно чокнутый".

Завсегдатай: "Когда я первый раз пришел туда, он там уже был. Наверное он ходил туда с начала времен. Выделялся ли он чем-то? Пожалуй нет, разве что количеством выпивки после, которой он всегда блевал. Пока однажды ему не пришла в голову идея сделать из этого шоу".

Le Mond: "Шесть блюющих мужчин" поражают. В них, как в зеркале отразились все надежды и чаяния нашего времени..."

Мама Павлика: "Павлик родился большим мальчиком. Пять двести. Я рожала его два дня".

"Больной", один из "Шести блюющих мужчин": "Вы спросите, кто это придумал? Да никто! Это было всегда, но мы первые додумались зарабатывать этим деньги. И Павлик, конечно. У этого парня самые большие яйца, вот такие! На нем всё держится."

Павлик Павликов: "Да я такой!"



3.
Йодомариновый свет мерцает и гаснет. Звучит "Message to Harry Manback" Tool. В воцарившейся тишине под мерный голос Мэйнарда Кинана включается стробоскоп, направленный на сцену. Так начинается шоу "Шесть блюющих мужиков". В мерцании стробоскопа сложно что-либо разобрать, и оттого кажется, что они возникают из ниоткуда. Они, это шесть мужчин в строгих фраках, с ослепительно блистающими белыми манишками. В их механистической неподвижности, которая только усиливается стробоскопом, есть что-то от Kraftwerk и тому подобных германских групп.
Монотонная речь Кинана скоро прекращается, короткое время тихо, потом из этой тишины рождается выпуклый жужжащий звук, который является началом ужасающе быстрой, не менее двухсот ударов в минуту электронной вакханалии. Скоро стробоскоп начнет мерцать в ее ритме, и вы будете просто счастливы, что вам не пришло в голову принять эл'эс'ди.
Вдруг мужчины на сцене начинают двигаться сериями моментальных снимков, сначала это похоже на светский раут, потом на еще один светский раут и еще, и еще, они преувеличенно выпивают что-то из бокалов и бутылок. Напряжение нарастает, все это усиливается звуковыми и световыми эффектами. Наконец по залу проносится тошнотворный запах блевотины - это является сигналом. К чему? Насилию, мастурбации, потным рукам, разодранным фракам, вы видели как флюоресцирует сперма под стробоскопом, словно большие летучие мыши мужчины прыгают по сцене, четверо держат одного, пока оставшийся его насилует, из разодранного ануса хлещет голубая кровь, насильников выворачивает, и тут как будто начинается соревнование, потоки полупереванной пиццы, тостов, помидоров, картофеля фри, поп-корна, хот-догов, гамбургеров, чизбургеров - (свободная касса!) - перемешанные с желудочным соком, резким запахом желчи изливаются наружу, они подставляют ладони и запихивают это себе обратно в рот, их выворачивает снова, они захлебываются, они похожи на машин по кругообороту блевотины, но они не останавливаются, они дьявольски хохочут, просто заходятся от смеха, из глаз их выступают слезы, смешиваясь в адский коктейль с потом и кровью.
Наконец это заканчивается. Стробоскоп останавливается, вспыхивает яркий прожектор, луч которого направлен на сцену. Там стоят шесть мужчин в строгих фраках, с ослепительно блистающими белыми манишками. Это шоу «Шесть блюющих мужиков».

@темы: Бандини, 2005, бухло

00:15 

Про Кузьму сказ

bandini
посвящается форуму издательства Эксмо (раз уж написано для него было). там, кстати, хэйтеры позабористее здешних. местным следовало бы взять несколько уроков.

===========

Про Кузьму сказ

Как на острове Буяне, что на море-окияне, в стародавние времена жили людишки, да странные какие-то. Было у них по два уха да брюхо, на голове картуз, а в руках арбуз. В бога, правда, верили, но не в того, что слева, а в другого, никому не известного. И хорошо жили, сильно не тужили, семечки щелкáли, да в дуду играли.
Это только присказка, а сказка впереди будет.
Недоброе происходит при царе Горохе, ох недоброе.
Завелась в лесу нечисть – поганки бледные, померло от них две деревни: наелись да и пропали. Звали попа – поп ходил вокруг, кадилом помахал – толку никакого; и то - дошло до знающих людей потом, что расстригой оказался. Скрывался в здешних местах от синоду. А мы что? Видим – поп, а какой поп, что у него за соответствие – и не ведаем. За то была потом кара - с колокольни при сильном ветре и молниях упал колокол, придавив у Анфима козла.
Хотя и хорошее тоже было. При охульнике царском Гришке расцвела заморская торговля – изо всех концов стали прибывать фуротары и везти диковины: ведмедей плюшевых да икру рыбью. А как-то, на большой праздник в стольный град привезли диковину невиданную - лепестричество.
Кузьма тогда как раз повез лапти торговать, две телеги лаптей повез.
- Я, – говорил значительно перед этим, - корову себе куплю. Буду с нее молоко доить, масло делать, а масло тоже торговать буду. Еще корову на барыши куплю, это в два раза больше масла выйдет. Глядишь, в люди пойду!
Долго ли коротко ли, стоит Кузьма на базаре, сапоги лакированы, борода чёсана, картуз на бок заломлен – будто купец большой! Народ мимо ходит, на лапти глядит, щупает, но покупать не спешит – приценивается. И то – люд сейчас шибко умный пошел, ждет вечера, купцы домой будут собираться – авось отдадут в полцены.
И тут оно! Лепестричество!
На большой телеге (у Кузьмы раз этак в пять поменьше будет) стоит диковина – колесо железом обитое, краской разрисовано, адская рожа, петух, намалевана. Вокруг телеги стоят заморские граждане - заморыши, билеты продают, зазывно кричат по-своему, а толмач наёмный переводит.
Народ собрался быстро, уши развесил - слушает.
- Леди и мусье!
- Пострелята да пострелёныши, а также их родители!
- Зисис эликтрификасьон экстрадионэр бутифул!
- Диковину заморскую увидеть не хотите ли?
- Аттансьон! Гигьен боку традисьон фукин пукин!
- Кто смел выходи, задешево для почину!
Кузьма и прельстился тогда. За лаптями следить мужичка какого-то оставил, деньгу вырученную в ладонь сгрёб и айда к диковине.
- Я хочу! – кричит.
- О, волёнтэр! – радуются купцы заморские.
Толмач в сторону Кузьму отвел и перевел, значит, по быстрому:
- Ничего не бойся, диковина надежная, наукой испытана на хомяках – чудо хороша, смертельных ситуэйшен нема совсем!
Ничего не понял Кузьма, но деньгу отдал – сколько было, а было изрядно: коровий хвост можно было купить. А то и копыто!
Посадили, значит, Кузьму на телегу, обруч железом кованый на лоб натянули, один из заморышей (мастер, видно) забегал вокруг колесá, рукоятки тягает, молотком стучит, запускает лепестричество.
Тут в глазах у Кузьмы темнеет, руки немеют, ноги отнимаются.
И видит он словно во сне:
будто сидит на царском троне заместо царя нашего, Гороха, змий зеленый о двух головах;
будто есть у этого змия дочь - писаной красоты царевна: щеки румяны, губы пухлые, тело белое, маслом политое;
но дочь эта непроста - не могут сыскать ей жениха уже тридцать лет и три года;
и потому не могут, что …;
и плывет над видением голос мужеский – суровый и решительный: «быть тебе, Кузьма, мужем царевниным коли убьешь ты его, … »
А дальше Кузьма дослушать не успел: заморыш обруч с него стянул, по щекам отхлестал, в чувство приводя, водой в морду побрызгал.
- Арю элайф?
- Не понимаю я, по-вашенски, хомяк! – говорит Кузьма ему и головой мотает из стороны в сторону. Слез с телеги и пошел словно пьяный к лаптям. Народ уважительно расступается, герою проход даваючи. Добрел Кузьма до своей телеги - а лаптей-то и нету! От такой оказии, разум мигом в тело вернулся. Ан поздно!
- Не видели? – спрашивает Кузьма у народа честнóго.
- Не видели!
- Не знаете?
- Не знаем!
Вот так вот бывает. Пришлось возвращаться ни с чем: ни денег, ни лаптей, ни коровы – только от лепестричества заморского голова трещит и делать что – непонятно.
Три недели сидит Кузьма на печи, думу думает. Но сколько не думай – одно выходит: надо идти его воевати. Царя своего, Гороха – свет-батюшку. Дабы царевну на себе оженить. Иначе к чему лепестричество твердило в уши Кузьме, к чему он потерял телегу лаптей и две коровы будущих?
- Ох… - ворчит Кузьма да бок чешет. - Надо идти его воевати.
- Эк ты какой – воевати! – сказывает брат ему в ответ. - Чем ты его будешь воевати? Сапогом своим блестящим? Эх, Кузьма-Кузьма! Здоровый ты мужик, но нé дал бог, как говорится.
- Ты это, - ведет Кузьма носом уважительно, - не наговаривай. Бога-то нету.
- Которого нету: того, что слева или справа?
- Обоих!
- Ну эт ты загнул, брат. Такого точно быть не может!
- Нету, - упирается Кузьма, - нету, нету, нету!
Разгорячился, с печи соскочил, по избе скачет, руками машет. Покрутился, покрутился – чует: делать нечего, шасть за порог да на царя.
Знамо, до стольного града добраться сейчас – как пару валенок связать! Кузьма и одуматься не успел – стоит в царских хоромах служке докладывается: «Кузьма, мол, лапотных дел мастер, к царю по личному вопросу».
Допустили. Царь оказался об одной голове и в змеиных сходствах не обличен вовсе. Только с лица немного зеленоват, но это, может, свет неровно падал с окон. Кузьма и растерялся, стоит картуз в руках ломает, слов не вяжет.
- Ну, здорово, лапоть! – говорит царь.
- Здорово, царь-батюшка!
- С чем ко мне пожаловал? Говори без утайки!
- Воевати вас пришел, батюшка!
- Эк ты как поворачиваешь сразу! Воевати, значит?
- Воевати, - понурился Кузьма.
- Что ж так-то? Аль недоволен чем? Повинность большу платишь? Или в солдаты застригают?
- Нет, царь-батюшка. Не застригают.
- Что тогда?
Царь с лица изменился боле, бороду чешет, корона на ухо съехала - волнуется.
- Царевну вашу оженить хочу. Было мне знамение от лепестричества, что аз есмь избран.
- Аз есмь, говоришь?
- Есмь, батюшка, есмь.
- А ежели я тебе ее так отдам? Воевати не избегнуть?
- Как тáк?
- Ох… как бишь тебя?
- Кузьмой кличут.
- Ох, Кузьма-Кузьма! Скажу тебе тайну царёвой важности: доча моя, царевна, значится, засиделась в девицах, хоть и писаной красоты сама. Не берет никто. Ибо есть в этом деле одна загогулина. Подь сюды!
Кузьма к царю придвинулся, и царь на ушко шепнул ему такое – что теперь уж лапотных дел мастер с лица побледнел и как-то разом осел к полу. Царь корону оправил и говорит, уже не таясь:
- Видишь теперь? А ты – воевати! Так отдам, задаром, да еще полцарства в придачу! Что скажешь?
И быть бы тут Кузьме мужем царевниным – царевичем, играть свадьбу медовую да полцарства отхватить разом без смертоубийства – но:
- Не хочу, - говорит. – Боязно, что-то.
Царь ничего не сказал, рукой только махнул – иди, мол, воевака.
По сию пору, значится, Кузьма лапти плетет да на базар свозит в надежде на корову барышей скопить. Только к диковинам заморским с большим подозрением ныне относится – врут окаянные, почище Ваньки-пострелыша. А что за загогулина с царевной вышла: эт он никому не говорит, ибо тайна не какой-нибудь – царёвой! – важности!

@темы: Бандини, 2004

19:50 

Хочу понять и разобраться в своих отношениях с дедушкой.

bandini
я хотел бы уточнить ситуацию,получить совета дружеского от вас. Я не могу понять своего дедушку, он мне говорит что я не перспективный финансово сейчас, так как я потерял свою работу и наши отношения начали разваливаться из-за этого. Он говорит что он держал отношения на своих плечах, что не было внимания с моей стороны как мужчины не было, цветы итд это мелочи. Как должен проявлять себя мужчина, вот в чем вопрос? Подарки он не требует, золотые зубы не требует, он говорит, что я сейчас на данный момент времени не перспективный молодой человек, но при этом я задаю вопрос: как любящий человек может говорить такие вещи другому человеку которого любит?


Но при этом дедушка утверждает, что олигархи ему не нужны, но он не хочет начинать жить с нуля, т.е. ехать на съемную квартиру итд. Я все это понимаю, но получается что он сам себе противоречит, как его можно понять?
Когда он уехал на процедуры мы нормально с ним не могли общаться, и когда он вернулся я 1,5 недели с ним вообще не виделся.


Такое ощущение что у него завышенная самооценка, что тоже неплохо, но может быть человек сам не определился в жизни, чего он хочет? Хочет чтобы все было красиво, я говорю а ты сам по жизни перспективен, он говорит да, только в чем заключается его перспективность, если ему самому 74 года уже, не работает.


У меня вопрос к вам, дорогие, в чем я должен проявлять себя как мужчина, на руках носил, цветы дарил, для меня он стал самым близким и родным человеком в последнее время, с которым я делюсь, открылся полностью, доверяю.


Но при этом он мне такое заявляет. Я понимаю что человек меня не любит, получается что он меня понимает хорошо, но не хочет со мной связываться, может быть у него есть другие мужчины, более состоятельные, хотя говорит что деньги для него не важны. Но он в свои года чересчур умен. Он мыслит на уровне 80-летнего человека, хотя ему 70 с копейками. Таких дедушек я в жизни не встречал, более интересных, с большим жизненным опытом, но он несет пургу по поводу олигархов и бедных. Противоречит в своих словах, вот это я хочу понять, может быть стоит с ним растаться? Хотя мне бы этого не хотелось, но после его слов что я безсперпективный, пока у меня временные трудности по работе, я не знаю что делать в этой ситуации.


Хотел бы просто понять всю сложность ситуации, возможно чей то не совет. а мнение услышать от вас. Просто я не могу сам сейчас понять, или мы находим компромисс и общаемся дальше, или расстаемся. Меня тревожат такие чувства к этому человеку, но его общение в таком режиме меня добивает. Он в этой жизни для меня много сделал и я за это ему очень благодарен. Но последние моменты я хочу разобрать, не хочу быть во вторых ролях в качестве мужчины, или я или никак вообще. В общем нужно определиться что кому надо, что нужно от жизни, я не лузер просто меня эта ситуация начинает напрягать, человек сам себе противоречит и я не знаю как эти вопросы дальше с ним решать.


Я пришел в тупик в отношениях, и мне нужно просто с вами пообщаться. Советы мне не нужны, я сам знаю правильный ответ, просто хочется услышать мнение со стороны, может быть я чего-то не вижу, в своем глазу бревна, а у него замечаю песчинки сыпающиеся??

@темы: Бандини

07:31 

Элвис

bandini
Если Элвис Пресли что-то и значил, так это то, что его нельзя было упаковать в гофрированную коробку для обезьян и доставить FedEx’ом, как портрет Ленина. Сначала ты учишься дрочить левой рукой, говорит пластилиновый гуру. Это если ты правша. И правой – если левша. Все эти люди, которые изо дня в день выбирают онанизм, не могут ошибаться. Это так же просто как продать упаковку тампонов в офисе Apple. Для начала мы разделимся на две фокусные группы, продолжает гуру. На группу номер один и на группу номер два. Помните про Элвиса. Среднестатистическая песня Элвиса длится около двух минут. Группа номер один берет калькуляторы и начинает умножать. Группа номер два прикидывает, сколько людей прослушало «Only You», с тех пор как Элвис обожрался барбитуратов на толчке. Или как там он подох? Мясистая блондинка из второй группы озвучит результат, чтобы группа номер один могла сделать все вовремя. Вы читали «Внутри Мака»? Если да, то можете списать пару прослушиваний со своего счета. Отдайте их блондинке. Возможно, она согласиться сходить с вами на свидание. Поесть орешков. Попить колы. Если вам очень повезет, то она даст вам свой номер. Дай свой телефон, сучка! Говорю тебе по слогам: ДАЙ СВОЙ ТЕ ЛЕ ФОН!!! Возможно, я позвоню тебе, детка. Это ты скидывала мне на пейждер? Нажмите один, если да, и два для отмены. Спасибо за ваш выбор. Счастливого пути/рождества/пиздуйте отсюда. Вафельные полотенца продлевают жизнь. Ты уже готова, дорогая? Внимание, группа два! Нажмите ON/C на ваших калькуляторах. Эта клавиша окрашена в красный цвет. Если вы страдаете цветовой дисфункцией, то в зеленоватый. Все готовы? Вам слово, Чейси! Я… э… полагаю, что… э-э…. порядка трёх умноженное на семь… э…. е. Отлично! Группа номер один может приступить к расчету. Помните про Элвиса, мать вашу. Он не умер. Он переехал на Ямайку. Он выращивает гладиолусы в подвале, слушает старые записи KISS и терпеть не может Вилле Валло. Вы не знаете, кто это? Сказать честно, я тоже. Но Элвис его не может терпеть, и мы этого тоже не потерпим. Иначе здесь, мать вашу, может произойти убийство. У пуль есть одно неприятное свойство – они оставляют в людях дырки. А человек так устроен, что если в нем есть дыра, то оттуда обязательно идет кровь. Знаете, как это бывает: сначала ты ходишь с ним на футбол, потом он ведет тебя в паршивый ресторанчик, потом вы уже никуда не ходите, и вот ты и опомниться не успеваешь, как оказываешься окруженным кучей детей в подгузниках, и они требуют от тебя что-то посерьезнее розовых бобов, пусть даже у тебя их целый мешок. Да хоть два мешка! Ты уже не можешь выглядеть на три миллиона. Ты уже не можешь соответствовать. И вот они выкидывают тебя со штампом в твоем паспорте ЭТО ТЕБЕ ПОСЕРЬЕЗНЕЕ, ЧЕМ ПЫТАТЬСЯ ОВЛАДЕТЬ СИ++. Группа один? Вам есть что сказать? Да за это время Америка может высадиться на Марсе и вырыть там полмиллиона колодцев для своих морских пехотинцев. Их не интересуют вопросы профилактики. Вы же знаете их стратегию – на каждом рабочем столе, в каждом доме. И они не успокоятся. БИЛЛ БИЛЛ БИЛЛ!!! Кажется, говорит гуру, сейчас я описаюсь. Поговорим лучше о рыбах. О дряблых плавниках и склизкой чешуе. Группа номер один, теперь вы – группа номер два. Группа номер два - розовый. Как только я скажу розовый, вы встаете на одну ногу, приставляете указательный палец к носу и начинаете мастурбировать. MAS TUR BATE! Я ясно выразился? Отлично. Я вижу тут не нашлось ни одного гребаного умника. Из тех, что считают до десяти, прежде чем испортить воздух. Десять, ублюдки! Это похлеще, чем при Ипре. Знаете, что Элвис сказал, когда в сортире, где он решил подохнуть, не оказалось клетчатой рубашки? Я тоже не знаю. Полагаю, ему было похуй. Он дрочил двумя руками на раз-два-три. Розовый, господа! Ча-ча-ча. В детстве я был знаком с одним парнем, у него в ухе отсутствовала барабанная перепонка. Что—то там в генах, наследственное. Но с мамашей у него все было нормально. Отец – тот был редкостный мерзавец, но с мамашей то у него всё было хорошо, понимаешь? Ненавижу понедельники! Еще виски, мужик. Тот парень, всё время садился в кинотеатрах слева от девчонки. Потому что с правым ухом у него всё было хорошо. А как он лизался, боже, как он работал языком! Что твой терьер, когда ему почесать как следует яйца! Но однажды он сел справа. Девчонка ему и говорит: «Розовый!», - а он не слышит. Они видит только как двигаются ее блестящие губы. Ему бы следовало выучить язык глухонемых, хотя бы наполовину, ведь одним ухом-то он мог слышать. Но он был чертовски ленив, он лежал на диване и целыми днями раскрашивал тетрадные клеточки через одну. Он думал, что она просит принести ей попкорна или пива в стаканчике. Он встал и ушел, а когда вернулся, она лизалась с пехотинцем, который сидел слева. Не повезло парню. Он даже фильм не стал досматривать, пошел и повесился на дереве. У этих рыб самый загадочный орган – это плавательный пузырь. Ученые до сих пор не разобрались, для чего он нужен. Вроде аппендикса у человека. Это как часы разбирать – всегда потом останется лишняя деталька. Так вот у рыб это будет пузырь. Только часы потом, может, и будут ходить, а вот рыба уже плавать не будет. Когда ты вспорешь ей брюхо – она подохнет. Тут уже не от пузыря зависит. Группа номер один – можете быть свободны. Следующее занятие по расписанию. В четверг у меня аневризма, в пятницу алкоголики, а в субботу неизлечимо больные. По воскресеньям я лежу на диване и зачеркиваю клеточки. Группа номер два – кончите, можете идти. Не забудьте воспользоваться салфетками. Если вы откроете страницу сорок три ваших пособий, то узнаете пару новых способов. Кто уже их знает, помолчите. И купите мою видеокассету. До свиданья, ублюдки!

@темы: эрекция, 2004, Бандини

07:40 

Фабрика

bandini
Фабрика

Собаки ушли первыми, как-то совсем неожиданно и все сразу. Толстый всегда думал, что предчувствовать беду в большей степени способны кошки, но тут, видимо, произошло что-то другое. И наутро, когда Толстый обходил территорию, собак уже не было.
Не было их ни в цехе номер один, ни в цехе номер два, ни возле гаражей, где они любили валяться на солнце, грея брюхо и как-то развлекаясь, ни у дальних складов. Собак не было совсем.
Толстый тихонько свистнул. Обычно на свист прибегала вислоухая, терлась у руки, выпрашивая подачку, а за ней переваливаясь, как бегемот на прогулке, толкался барбос. Толстый подождал немного. Свист быстро заглох в утреннем тумане, а вислоухой всё не было. Тут-то Толстого и осенило, что собаки ушли.
Он не строил иллюзий. Он знал, что рано или поздно это случится, да что там говорить, все к этому и шло, но он надеялся протянуть еще немного, хотя бы неделю или две, он даже кормить собак стал лучше, бросая им сочные хрящи из супа, и даже иногда мясо. Но собаки всё-таки ушли. Это значило, что скоро совсем всё.
Было часов семь, когда туман стал рассеиваться. Толстый достал из кармана кусок хлеба и принялся за завтрак, аккуратно откусывая хлеб над ладонью, чтобы и крошки потом доесть.
Без собак было плохо. Даже не столько страшно, сколько пусто. Пусто – это значит до самых дальних складов, до зарослей крапивы и боярышника никого. Ни единой живой души кроме него. Пусто – это значит громада первого рабочего цеха и гулкая тишина второго, недостроенного, из красного кирпича, теперь принадлежит единственно ему, и что никого больше нет. Что-то брякнуло у гаражей. Сердце ёкнуло: Толстый поднял голову, втайне надеясь, что это вернулись собаки, но там никого не было. Толстый доел хлеб, ссыпал в рот крошки и, вытирая руки о штаны, пошел проверить. Всё было в порядке.
От собак, которые лежали тут, в опиле остались округлые вмятины, словно колесом проехали. И от этого стало как-то совсем грустно и тоскливо, и слезы подступили к глазам. Толстый шмыгнул носом и пошел к себе, варить суп.
Обычно в это время, после первого обхода, когда он только успевал поставить суп, шла смена. Тогда Толстый неприметно стоял за створкой больших облупившихся зеленых ворот и смотрел, смотрел, смотрел. Они шли тяжелым шагом, словно и не отдохнувшие совсем за короткую ночь, по двое по трое, закуривая «Беломор» (они курили здесь только «Беломор», а кто приходил из новичков – тот тоже начинал его курить, или переходил на него) и сплевывая тягучую утреннюю слюну. Они и лицом уже стали походить друг на друга – серые, с тяжелыми надбровными дугами, плохо выбритые, глаз не видать совсем.
Толстый жалел их, но в то же время и гордился ими и любил их, потому что без них не было бы и его, и от всего этого ему было как-то мерзко и противно временами, особенно по ночам, но ничего, решительно ничего сделать было нельзя.
Он подкладывал им временами в раздевалку и мясо, и конфеты, когда получше было, и они изумлялись и удивлялись, и вот тогда он чувствовал себя нужным и понимал, что живет. Но это бывало редко, куда как реже, чем ему хотелось бы, но он старался и экономил на себе, потому как по-другому было совсем нельзя.
По ночам он снова приходил в раздевалку, вдыхал густой застоялый, какой-то ржавый даже, запах пота, аккуратно развешивал промасленные спецовки по вешалкам, доставал из разбитых ботинок (обувь все приносили из дома, уже негодную) носки и сушил их в батарее, чтобы хоть так помочь им.
В цехе чистоту наводили они сами, за этим строго следил мастер и наказывал даже, потому тут работы было совсем немного. Потом стали строить второй цех и возили большими грузовиками кирпич, поставили бытовки и стали заливать фундамент. Цех обещал быть совсем большим, куда как больше первого, и это значит, работы стало бы совсем невпроворот, но когда подняли стены, неожиданно всё встало. В трещинах проросла сначала трава, потом поднялись робкие кусты, а вскоре выросли молодые березки, как раз на веники.
Теперь Толстый понимал, что уже это было начало конца, и уже тогда витал тоскливый и безнадежный дух, но верить тогда в это совсем не хотелось, думалось, что всё будет и остановка только временная.
Потом убрали ночную смену. Толстый вздрогнул и проснулся однажды – от неожиданной ночной тишины, и собаки переругивались от скуки. А потом сократили и дневную, и вскоре совсем убрали ее. И тогда стало тихо. Почти как сейчас, только собаки еще были.
Толстый перестал спать по ночам, ворочался, смотрел на часы и думал, куда всё уходит. Его окружали воспоминания, они кружили у него перед глазами, и хотелось пойти к собакам, обнять их и выть вместе с ними.
Обходы превратились в формальность, даже ночные, потому что тащить было нечего, и порядок наводить стало неловко даже, но он всё равно делал это, потому что ничего другого не умел.
Ему чудились голоса и тяжелые шаги. Он слышал, как в цехах звенит сталь и работают краны, и не раз он вскакивал и бежал куда-то, ему мерещилось, что он опять забыл высушить носки.
И вот теперь ушли собаки.
Толстый стоял, помешивал суп, пробовал его, дуя на ложку, и понимал, что вот сейчас-то уж придется уйти и ему, оставаться более совсем незачем, и он сделал всё что мог, даже больше, чем от него требовалось. Но уходить не хотелось всё равно, он привык тут, и даже кажется, был готов умереть.
Суп был готов, Толстый сел на табуретку и заплакал, а на душе было мерзко и противно, и он знал, что завтра соберет вещи и уйдет, потому что эту пустоту терпеть мочи нет никакой.
Домовой всегда уходит последним.

@темы: 2004, Бандини

12:42 

37. тоска осьминогов

bandini
к великолепному рассказу Влада. кое-что, что там вскользь упоминается.

37. тоска осьминогов

Клоуну оно тоже досталась дрянная девчонка. Он взял в свою руку ее руку и пригласил на танец. Он обнял ее за талию и они закружились. «Как называется танец?» - спросила дрянная девчонка. «Последнее танго», ответил Клоун оно. «Почему последнее?» - спросила девчонка. «Потому что после него уже ничего не будет». Становилось жарко. Что-то сгорало внутри, потрескивая. «Хочешь на Луну?» - спросил Клоун оно тоскливо. «Хочу», ответила дрянная девчонка, и они оказались на Луне. Там шел проливной дождь, оставлявший в лунной пыли дырки, как от пулевых ранений. «Черт! – сказал Клоун оно. – Побежали!» Он схватил дрянную девчонку за руку, и они побежали куда-то, куда не имело значения, потому что на Луне направления были условны и равноправны. Наконец они нашли какое-то кафе, забежали туда, все промокшие, и сели пить горячий обжигающий чай за столик. «Здорово! – сказала дрянная девчонка. – Всю жизнь мечтала о чем-то таком». Ее платье облепило фигуру и стало видно, что под ним нет ничего, да и не было никогда. «У тебя нет ничего под платьем», странным голосом сказал Клоун оно. «Знаю, - сказала она, повернулась к нему спиной и попросила: - Расстегни». У Клоуна оно вдруг пересохло в горле и руки сделались судорожными и трясущимися. «Ну ты прямо как мальчик!» - засмеялась дрянная девчонка. Клоун оно покраснел и неловко стал расстегивать платье, путаясь в пуговицах и застежках. «Ну же», торопила его девчонка. Наконец Клоун оно справился. Дрянная девчонка закинула руки за голову и стянула прилипавшее платье. На спине у нее были веснушки, и лопатки торчали в стороны, как будто крылья обрубили да так и оставили. И тут Клоун оно понял, что все это не с ним, что все это было когда-то с кем-то – и эта Луна, и этот проливной дождь, и чай на столике – а с ним этого никак случиться не могло, потому что… да просто не могло и все. Сразу же вернулось тоскливое настроение, словно выжидало, и осьминогом запустило свои щупальца в голову. Закроешь глаза, думал Клоун оно, тысяча маленьких картинок, очень-очень цветных. И хаос бродит как вино, и хочется лить слова и испытывать чувства. Но ничего этого нет. Он сел и еще думал о чем-то, и потерялся совсем. А дрянная девчонка подошла и присела рядом и поцеловала его в губы. Очень-очень хорошо и очень красиво. «Дурачок! – сказала она ему и взъерошила волосы. – Нет хаоса, вокруг материальный мир – Луна, как и прежде, твердая и пыльная, чай, как и прежде, остыл. Есть я и есть ты, хотя это только настроение. Но плевать ведь, правда?» «Правда», сказал Клоун оно и поцеловал ее в ответ. А дождь все лил и никак не хотел заканчиваться.

@темы: Бандини, 2004, клоун оно

07:35 

Соль (песня)

bandini
Соль
(песня)

О реальных событиях


Тридцать первого числа Иван Пчелкин плясал в своей квартире на улице маршала Захарова. Днем Иван был в аптеке, где купил у неустановленных лиц неустановленное количество психотропного вещества соль. Соль действовала подобно большому количеству химического соединения под названием о-два. Соль кружила голову, вызывала яркие картинки, опьянение и разные чувства, избыточные для четырех стен одной комнаты на улице маршала, лежавшего в кремлевской стене.

Иван принес соль домой, разложил ее на столе и употребил. Двадцатидевятилетний Иван Пчелкин из сибирского города, временно не работающий, страдающий от недостатка впечатлений, живущий полгода под серым холодным небом, с которого сыпется - нет, не соль, а другое вещество, под названием снег. Снег Иван не любил. И от нелюбви к снегу Иван полюбил соль, потому что его большое сердце не могло больше переносить пустоту в себе.

Вскоре в дверь позвонили. Иван открыл дверь, но на лестничной площадке никого не было. Иван закрыл дверь, но тут же раздался еще один звонок. Иван открыл дверь – там никого не было. Иван закрыл дверь. Раздался звонок. Психотропное вещество соль, иногда называемое легальным, оставалось у Ивана в по-прежнему неустановленном количестве. Иван снова открыл дверь, восхищенный происходящими событиями. Перед дверью никого не было. Звонок звенел, не прекращаясь. Иван прошел в комнату и открыл балконную дверь. Звон прекратился. Перед Иваном стояли инопланетяне. Отодвинув хозяина, они проникли в квартиру. Иван засмеялся, он понял, что они прилетели за солью.

ПРИПЕВ:

Соль – психотропное вещество, неустановленного состава. Соль для ванн. Под данным открытых источников, появился совсем недавно. Соль – идеальный наркотик для происходящих событий. Под солью можно
танцевать всю ночь,
заниматься сексом всю ночь,
кричать всю ночь,
стучать всю ночь,
летать всю ночь,
кровать всю ночь,
жечь всю ночь,
течь всю ночь,
мочь всю ночь,
ночь всю ночь.

Совершенно очевидно инопланетянам нужна была соль, чтобы улететь. Все сомнения были рассеяны, собраны и рассеяны вновь. Иван пошел на кухню, взял хранившуюся там жидкость для разжигания углей и пошел в комнату. По пути туда ему стало страшно, он вернулся на кухню и взял два ножа. Два шведских ножа СЛИТБАР, нож поварской и нож универсальный. Два ножа, длина лезвия шестнадцать сантиметров, легко резать мясо, легко резать корнеплоды. Два ножа, приобретенных Иваном в городе Екатеринбург, еще одном сибирском городе с бледным холодным небом, с которого сыпется – нет, не соль, а снег.

Воодушевленный, Иван ворвался в комнату и, размахивая ножами, оттеснил инопланетян на балкон. Количество вещества соль на столе значительно уменьшилось. Иван закрыл за ними дверь, облил ее жидкостью для розжига и поджег. Внезапно стало что-то происходить. Иван почувствовал чрезмерное сексуальное влечение, у Ивана попросту встал. Обуреваемый этим чрезмерным сексуальным влечением, Иван выскочил на улицу и понесся вперед, размахивая ножами. У Ивана попросту встал.

Иван бежал вперед, у Ивана стоял. Иван бежал назад – у Ивана стоял. Тридцать первого марта, температура воздуха шесть градусов Цельсия, относительная влажность восемьдесят три процента, Иван Пчелкин бежит по улице, обуреваемый веществом соль, вооруженный двумя ножами из магазина ИКЕЯ, с мощным желанием заниматься любовью.

ПРИПЕВ:

Соль – психотропное вещество, неустановленного состава. Соль для ванн. Под данным открытых источников, появился совсем недавно. Соль – идеальный наркотик для происходящих событий. Под солью можно
танцевать всю ночь,
заниматься сексом всю ночь,
кричать всю ночь,
стучать всю ночь,
летать всю ночь,
кровать всю ночь,
жечь всю ночь,
течь всю ночь,
мочь всю ночь,
ночь всю ночь.

Возле дома номер семь Иван заметил в окне первого этажа прекрасную незнакомку. Он остановился, страдая от непереносимой любви, вызванной веществом соль, подпрыгнул и постучал в окно ножом. Случайно стекло разбилось. Незнакомка подошла посмотреть, что происходит, увидела Ивана с двумя шведскими ножами, прочла любовь в его глазах и тут же вызвала полицию. Иван не стал дожидаться, пока незнакомка спустится к нему. Соль гнала его дальше.

На углу Иван Пчелкин остановился и вступил в спор с другим молодым человеком двадцати двух лет, который так же устал жить под мутным серым сибирским небом, который не любил снег, но еще не полюбил соль. Они спорили о том, брить или не брить женские половые органы, или попросту говоря пизду, и в горячности спора Иван Пчелкин распираемый чувствами ударил шведским ножом несколько раз в грудь своего собеседника, утвердив тем самым свою точку зрения на этот вопрос. Молодой человек двадцати двух лет упал на землю и через несколько часов скончался, так и не познав психотропного вещества под названием соль.

И в этот самый момент, Иван вдруг кончил себе в штаны и ошалел от неожиданности. Вот что случается, если вдруг ты всем своим большим сердцем полюбишь соль, и перестанешь думать о снеге. Зазвучали полицейские сирены, Иван встрепенулся и побежал дальше по улице имени мертвого имперского маршала, по пути беспорядочно размахивая руками и повреждая стоящие автомобили, но далеко уйти не успел. Его скрутили и поместили под арест, предъявив обвинение по статьям «Ощущение солью», «Восхищение солью» и «Ошаление солью». В холодном сибирском городе, где так легко получить отравление снегом, произошла эта история.

ПРИПЕВ:

Соль – психотропное вещество, неустановленного состава. Соль для ванн. Под данным открытых источников, появился совсем недавно. Соль – идеальный наркотик для происходящих событий. Под солью можно
танцевать всю ночь,
заниматься сексом всю ночь,
кричать всю ночь,
стучать всю ночь,
летать всю ночь,
кровать всю ночь,
жечь всю ночь,
течь всю ночь,
мочь всю ночь,
ночь всю ночь.

@темы: 2011, Бандини

07:29 

Сиши

bandini
5.
Горо Кобаяси повернулся на бок. Кадзими подошла к окну, чтобы задернуть занавеску. Горо смотрел на ее задницу, обтянутую розовыми трусами в сеточку, и старался не думать о том, что вскоре она ляжет к нему в постель. На его счастье она задержалась у окна, разглядывая что-то в ночной темени.
- Так ты ложишься? – спросил он.
- Да, сейчас.
Она приоткрыла форточку и собралась было задернуть занавеску, когда Горо спросил:
- Зачем ты это сделала?
- Что?
- Открыла форточку.
- А что?
- Ты же знаешь, что мне нельзя спать на сквозняке. Я только выздоровел.
- Мне жарко. Ты не думаешь обо мне?
- О тебе? А ты обо мне думаешь?
- Конечно.
- Тогда зачем открыла эту чертову форточку?
- Я же сказала, мне жарко.
- Спи одна.
Горо поднялся, захватил свою подушку и отправился в другую комнату. Там было тихо. Он лег на диван, слушая проезжающие по улице машины и пытаясь уснуть. Не удавалось. Чертова сука, подумал он. Какого дьявола я должен ворочаться на этом гребаном диване? Мне вставать в шесть, а она будет валяться до десяти на мягкой кроватке. Я пойду зарабатывать бабло, а она тут же спустит его на ненужное тупое шмотье. Я сдохну тут, а эта сука получит страховку и заведет себе молодого хахаля. Захотелось в сортир. Горо нехотя поднялся, вышел в коридор и прислушался. Из спальной доносилось ровное сопение Кадзими. Сука, сука, сука! Горо охватило бешенство. Ему захотелось придушить ее во сне, придушить так, чтобы зенки полезли из орбит. Пальцы судорожно сжались. Нервы совсем ни к черту. Нужно пойти прошвырнуться.
На улице Горо вспомнил, что так и не отлил. Как назло туда-сюда шныряли безмозглые бараны-прохожие. Какого хрена они тут шарятся? Давно пора разбежаться по своим норам и дрыхнуть. Пидары. Даже в подворотню не свернуть. Горо шел по улице, оценивая ситуацию. Проехала полицейская машина. Мозгоебы. Каждую минуту в стране совершается преступление, а они неспешно рассекают тут по главной улице. Горо дошагал уже почти до муниципалитета. Желание отлить достигло прямо таки вселенских масштабов. Горо сжимал мышцы изо всех сил, но моча неостановимо прорывалась так, что хоть рукой зажимай. Все из-за этой чертовой суки Кадзими. Надо ей было открыть свою долбанную форточку. Ненавижу тварь. Горо поднялся по ступеням мэрии и позвонил. Дверь открылась, и на Горо уставился охранник. После недолгих переговоров, этот пидар покачал головой и захотел закрыть свою лавочку обратно. Пришлось сунуть ему тысячу с мелочью – все, что лежало в кармане.
Струя пошла криво, так что полкабинки оказалось залито мочой. Да и хрен с ним. Уберут. За это я и платил им налоги. Горо застегнул ширинку и хотел было идти, когда заметил краешек бумаги, выглядывавший из сливного бачка. Это был конверт. Вот же уроды. Нашли почтовый ящик.
Внутри было десять тысяч и записка.
«Я награждаю тебя, Горо. Бережно храни свой гнев. Заботься о нем. Пожалуйста, будь счастлив».

6.
Нанаро Сайто был стар. Его плечи согнулись под тяжестью шестидесяти восьми прожитых годов, двадцать три из которых не имели особого смысла. Двадцать три последних года, что он работал уборщиком в муниципалитете. Двадцать три года прочно пристрастившие его к выпивке.
Жена, когда еще жила с ним, называла его чебурашкой. Опять нажрался, чебурашка ебаная, говорила она, когда он возвращался домой. Кажется, Нанаро даже не реагировал на это. Управившись с уборкой до обеда, он околачивался в хозяйственном блоке до тех пор, пока не находил мазу выпить. Худой, красный, с сухими жилистыми руками и мохнатой грудью, он сидел в курилке, ожидая пока сложится какая-нибудь тема. При этом он никогда не нажирался в говно. Даже в полговна. У него никогда не было столько денег или маз. Он всегда был всего лишь пьяненький.
Жена ушла от него за два года до того, как Нанаро перестал отмечать ход времени в памяти и подчинился его естественному ходу. Когда за окном становилось светло – Нанаро поднимался, вытаскивал из-под матраца десятку и шел на работу. С наступлением темноты он возвращался домой, как всегда навеселе и заваливался в постель, иногда даже не снимая ботинок. Зимой Нанаро натягивал на рабочий комбинезон куртку, а с наступлением лета вешал ее в шкаф. Жизнь его была проста, словно течение реки.
Этот день Нанаро ничем не выделялся среди прочих. С утра он уже успел пропустить стаканчик в забегаловке возле дома, и теперь вооружившись тележкой, на которой стояли несколько ведер, чистящие средства и швабра, направлялся драить сортир. Эту унылую работу Нанаро выполнял безо всякого удовольствия, как и все в своей жизни. Кто-то производит говно, а кто-то его убирает, говорил он себе частенько. Но в говне все.
Нанаро открыл дверь туалета и заглянул туда. На полу сидел какой-то малец. Нанаро повесил на ручку табличку «Уборка», но заходить не стал. Спешить ему было некуда. Прислонившись к стене и дожидаясь пока сортир освободится, он разглядывал своими водянистыми глазами ручку швабры. Вскоре малец вышел, хлопнув дверью. Нанаро равнодушно отметил этот факт. Для него он значил не более, чем сигнал приступить к работе.
Служащие муниципалитета не отличались особой чистотой. Кто-то регулярно дрочил в кабинках, бросая измазанные спермой салфетки на пол. Нанаро заглянул в среднюю. Пол возле толчка был залит мочой, а под ободком застыли потеки дерьма. В остальных где хуже, где лучше. Обычное дело. Нанаро сменил рулоны туалетной бумаги, добавил полотенец в держатель возле умывальника, развел моющий порошок в ведре и приступил к уборке.
В одной из кабинок он наткнулся на конверт. Разобрав надпись, Нанаро помял его, убеждаясь, что внутри действительно деньги. Не вскрывая, он сунул конверт себе в карман.
«Я награждаю тебя, унылый Нанаро. Оставайся таким вечно. Пожалуйста, будь счастлив».

7.
Сисиро Хига сидел за письменным столом. Перед ним на гладкой полированной поверхности лежали три стопки: в одной были пятитысячные купюры, в другой – тысячи, а третья стопка состояла из конвертов. Дорогих конвертов, из бумаги ручной работы – васи.
Со стороны могло показаться, что время Сисиро уже близится к концу. Его виски опутала седина, а на шее висели складки морщинистой кожи. Но когда Сисиро отсчитывал десять тысяч йен и клал их в конверт, его рука была тверда, а глаза ясны и пронзительны. На губах Сисиро играла легкая улыбка, когда он брал кисточку и аккуратно выводил на конверте – «Вознаграждение».
Сисиро был горд своим трудом. Ему казалось, что он выполняет его вечно. Однако количество работы не уменьшалось, наоборот – с каждым годом гроссбух, куда Сисиро записывал имена получателей, становился все толще. Нужно бы завести себе одну из этих новомодных электронных штуковин, думал он каждый раз, смачивая кисточку в туши, да все откладывал за недосуг.
Сисиро хорошо понимал, что испытывает каждый, кто находит его деньги. Чувство беспокойства или даже предчувствие некой опасности закрадывалось в их души, скользя по червоточинам. Но Сисиро был спокоен — его деньги всегда попадали к адресату. Заслуги всех этих людей в глазах Сисиро были неоспоримы, хоть и стары как мир. Кое-где они признавались недостойными человека, идеального человека, но кто из нас идеален? Наоборот, эти заслуги требовалось развивать, совершенствовать и поощрять, дабы люди не сворачивали с того пути, который был намечен еще на заре сотворения мира. И он, Сисиро, был наделен властью указать этот путь. Отметить его. Принять к себе и повести за собой.
Некоторых требовалось всего лишь подтолкнуть, поступки же других иногда заставляли изумленно приподнять бровь и самого Сисиро, много повидавшего на своем веку. Люди изобретательны. Нужно лишь подождать пока они наткнутся на дверь, замкнутую вековыми запретами.

И Сисиро ждал, слегка изогнув свои тонкие губы в улыбке, высокомерно приподняв подбородок. Он подстегивал отстающих, направлял сомневающихся и награждал выдающихся. Гордый в своем естестве. Он — Сисиро Хига, дьявол.

@темы: Бандини, 2007, Сиши

19:36 

bandini
Слоны
Хоботами трогают асфальт.
Осень.

@темы: Бандини

главная