Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных

Как назвать влагалище вежливыми словами

  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: 2007 (список заголовков)
07:22 

Сторож

bandini
Сторож

начало

Проснулся я оттого, что вокруг меня шумели люди. Это были рабочие, пришедшие с раннего утра. Я удивился, почему сторож не разбудил меня, как обещал, и если не разбудил он, то почему не разбудил новый сторож, который должен был появиться в это же время. Мысль о рабочих вокруг меня внушила мне страх – это были грубые, простоватые люди с прямолинейным юмором. Мне ничуть не хотелось иметь с ними дело. Я решил не открывать глаз, притвориться спящим и лежать, сколько будет возможно, оттягивая тем самым момент, когда объяснения кто я такой, что я тут делаю и проч. станут неизбежны. Рабочие пока меня не трогали. Они стучали дверьми шкафчиков, свертывали самокрутки, хлопали друг друга по плечам. Постоянно прибывали новые, они рассказывали как провели вечер, кто-то надрался вчера и теперь со смехом сообщал подробности, как он валялся в луже и блевал, они рассказывали о своих женах, о том как драли их вчера, в крепких, но вместе с тем обезоруживающе простодушных выражениях. Я с большим интересом слушал их. Несколько раз спросили и про меня, что за парень лежит, но особого внимания мне не уделили, видимо, приняв за своего. Отъявленные картежники, только появившись, прямо с утра засели за козла, за их соперничеством тут же принялись наблюдать несколько человек. Я почувствовал что-то кто-то сел мне в ноги, но глаза по-прежнему открывать не хотел. Через некоторое время, как я понял, вошел мастер и в нескольких словах высказал пожелание начать работу. Нехотя ему подчинились.
Когда все разошлись, я открыл глаза и сел на своем ложе. Было утро, еще достаточно раннее. В комнате никого не было, вчерашний сторож исчез, равно как и его сумка, а новый пока не появился. Такое вполне могло быть в порядке здешних вещей, тем более что особой нужды в присутствии сторожа днем я не видел. Наверняка существовало какое-то негласное послабление на этот счет, разрешающее сторожам в дневное время отлучаться на несколько часов. Меня бы этот режим очень устроил, ведь попади я сюда на работу, мне пришлось бы совмещать ее с учебным расписанием. В таком случае подобное разрешение мне бы очень помогло.
Я встал, убрал свою нехитрую постель, размял затекшие за ночь мускулы и вышел в коридор. Ворота в цех были вновь распахнуты, оттуда доносилось жужжание пил и стук молотков, в глубине сновали люди. Я вышел на улицу и справил нужду за углом. Если не учитывать промышленный шум, место здесь было самое идиллическое.
Я вернулся обратно и поднялся на второй этаж. Дверь в кабинет была закрыта. Директора по причине, видимо, слишком раннего времени еще не было. Мой стул, который я вчера оставил возле двери, исчез. Наверное, это сторож занес его обратно, рассудив, что ждать слишком долго мне не придется. Делать нечего – я спустился обратно, решив осмотреть производство.
Пройдя в ворота, я поежился – в коридоре изрядно сквозило. То ли этого требовал процесс производства, то ли помещение проветривали, чтобы не застаивались дурные запахи. Вдоль стен стояли и лежали деревянные части разной степени готовности. По всей видимости, здесь производили паркет, либо оконные рамы, либо какие-то еще изделия из дерева, я не разбирался в этом вопросе подробно. Пол в центре коридора был чисто выметен, по бокам же, у дверей лежали толстым слоем опилки, стружки, небольшие куски дерева, годные разве что только на растопку. Их собирали в большие пакеты (несколько таких стояли в углу), и потом, видимо, продавали куда-то. Я прошел до первой двери и робко заглянул туда. Увиденное поразило меня.
Это и вправду было производство, но производство чрезвычайно странное. Начать с того, что в цехе я не увидел ни одной машины. Вы подумали, вероятно, о больших машинах, таких какие, к примеру, используются в печатной промышленности или сталелитейной, но здесь под словом «машины» я подразумеваю (не зная, как это назвать по иному) все приспособления и инструменты, изобретенные человеком вообще. Все, что было придумано за тысячелетнюю историю, чтобы облегчить труд, сделать привычные процессы менее трудоемкими - вот что я имею в виду, говоря здесь «машины». Машин в цехе не было. Ни в этом, ни в одном из других. Занимались здесь первичной обработкой поступающей древесины. Ее привозили в виде бревен, лишь грубо обработанных при лесоповале. Только обрубленные ветви и спиленные вершины. В этом цехе довершали все остальное – снимали с бревен кору и убирали сучья. Как это делали без машин? Вручную. У рабочих этого цеха были очень длинные и острые ногти, которыми они шкурили бревна. Это было просто невероятно, но, думаю, при известной степени привычки вполне выполнимо. Сучья обрубал грузный старик. У него не было ступни, словно ее оторвало миной. Торчала лишь голая кость, заостренная на манер лопаты. Старик подходил к сучку, поворачивал бревно набок. Прилаживался ногой и начинал мерно долбить ей по сучку, наваливаясь телом. На сучок требовалось около получаса. Обработанное таким образом бревно несли в цех напротив.
Там протекал второй производственный процесс. Бревна, в соответствии с надобностями, сообщаемыми мастером, разделывали на доски и брусья требуемого размера. Для начала бревно размечали. После этого подходили два человека и приподнимали бревно. Третий, специальный, примеривался и пилил. Правая рука его была без кисти, а вместо предплечья торчала голая кость. Кость была зазубрена на манер пилы. Ей-то несчастный и пилил дерево, очень медленно, с частыми остановками. Пильщиков было несколько человек, работали они посменно. Не могу сказать, сколько требовалось им, чтобы распилить бревно. Может день. Может неделю. Пока я наблюдал, одна такая пила треснула с сухим хрустом. Процесс остановился. Бревно опустили, а пильщик пошел в цех напротив, откуда бревно вынесли. Вернулся он оттуда минут через двадцать. Левая рука его была без кисти и кровоточила. Он прижег ее зажигалкой, после чего невозмутимо уселся в угол и стал обдирать мясо и кожу с предплечья, намереваясь сделать новый инструмент. Мне стало дурно. Я выбежал в коридор, здесь меня вывернуло на кучу бурых опилок.
Вдруг далее по коридору распахнулась дверь, мимо меня пробежал мастер и скрылся в пильном цехе. Видимо, он пошел наладить остановившееся производство. Я поднялся и дошел до двери, откуда он вышел. Этот цех можно было назвать столярным. Здесь, из досок и брусьев делали готовые части изделий, которые потом оставалось лишь собрать и покрасить. Сначала работали уже знакомые мне пильщики, только их работа была более тонкой, поскольку от них требовалась почти ювелирная точность. Почти у каждого из них был вставлен монокль, каждое их движение тщательно выверялось, бывало, они несколько десятков секунд примерялись, прежде чем сделать движение. Следить за их работой было одно удовольствие. От них изделия попадали к строгальщикам и шлифовальщикам. Эти использовали свое тело самым изобретательным образом, дабы придать дереву ровную и гладкую поверхность. Вы замечали, наверное, что деревянные скамьи, бывшие долго в употреблении, часто имеют блестящий полированный вид. Здесь происходило что-то подобное. После того, как дереву был придан более или менее приемлемый вид, путем удаления излишних волокон, в дело вступали шлифовальщики. Они ерзали своими задами по деревянным деталям до тех пор, пока не достигалось требуемого эффекта. Если отвлечься от окружающей обстановки, можно было принять шлифовальщиков за нерадивых учеников, считающих минуты до окончания ненавистного урока. У таких школьные скамьи всегда были самыми блестящими из всех. Этот цех не производил такого угнетающего впечатления. За исключением пильщиков, методы, используемые для обработки дерева, были почти гуманными и вполне имели право на существование, если не принимать во внимание экономическую выгоду, получаемую при помощи таких методов.
Далее шел цех сборки. Части требовалось скрепить между собой, дабы получить целое – плиту паркета, оконную раму или деревянную дверь. Вместо гвоздей сборщики использовали заостренные фаланги собственных пальцев. Забивал их рабочий-силач, который вполне мог выступать и в цирковом представлении – такие поднимают пудовые гири и гнут двумя пальцами железные гвозди. Забить то, что нужно в дерево, для него было сущей забавой. Он менее других походил на уродливый инструмент из человека. На мгновение я даже залюбовался его работой. Одна его нога была приспособлена для отрубания. К нему подходил рабочий и указывал на подходящий палец. Ловким движением силач этот палец отрубал, очищал от кожи и тут же вгонял в доску. Работа шла как на конвейере. Отрубил – очистил – вогнал. Отрубил – очистил – вогнал.
В какой-то момент я перестал удивляться необычности происходящего и стал воспринимать то, что видел, словно описание из учебника политической экономии. Я уподобился этим несчастным людям, молчаливым и покорным. Возможно, в воздухе был распылен какой-то газ, действующий как наркотик, или может, мое сознание само отключило часть своих функций, дабы не осознавать самое себя. Других объяснений моему равнодушию я подобрать не могу. Я не воспринимал этих рабочих как людей. Я вообще не воспринимал их как живые существа. С каждым новым цехом, с каждым примером использования человеческого тела как производственной машины, я лишь отмечал рациональность операций, точность и выверенность движений. Что-то, несомненно, можно было улучшить, где-то можно было использовать другую последовательность процессов, но в целом идея всего производства перестала вызывать у меня отторжение.
Одним из последних я посетил малярный цех. Здесь работали в основном женщины. Их можно было разделить на две группы: женщины-краска и женщины-кисть. Первые садились на стул, аккуратно вскрывали себе острым ногтем вену (впрочем, рана почти не заживала за то время, пока они не работали) и выдавливали некоторое количество крови на волосы вторым. Те, используя волосы как кисть, покрывали деревянную поверхность ровным слоем «краски». Получался удивительно глубокий вишневый цвет. Дерево хорошо впитывало кровь, поэтому требовалось нанести изрядно слоев, чтобы добиться ровного и насыщенного оттенка. Запах крови привлекал оводов и мух. Они вились над работниками и, по всей видимости, очень докучали им. Как ни старались женщины зажимать свои порезы, кровь все равно просачивалась и капала на пол, покрытый опилками. В этих опилках, не часто меняемых, шевелились омерзительнейшие белесые черви. Сколь часто не промывали женщины свои раны, это не помогало. Гной копился там, зеленоватого цвета становилась их кожа. Смрад висел в воздухе. Когда я вошел в цех, никто не посмотрел на меня. Я стоял и разглядывал их, а они даже не поднимали головы. Долго стоял я, меру и еще полмеры времени, боясь обратить на себя внимание. Но вот подняла одна из них голову и посмотрела на меня. Скорбь прочел я в глазах ее. Боль прочел я в глазах ее. Страх прочел я в глазах ее. Покорность прочел я в глазах ее.
В ужасе я бежал оттуда.

@темы: Бандини, 2007

07:31 

Сторож

bandini
Сторож

начало

Я был готов подождать. К вечеру, возможно, директор должен был появиться. Спросив разрешения сесть на стул, я получил отказ. Сторож не мог этого допустить, поскольку ему было нужно изредка совершать обходы, а оставить меня одного он здесь по понятным причинам не мог. Однако мне удалось добиться разрешения вынести один из стульев в коридор с тем, чтобы ждать там. Во время нашего разговора я почувствовал, что он начинает видеть во мне врага, врага покушающегося на часть того, что он считал безраздельно своим. Ведь если меня примут четвертым сторожем, то жалование остальных сократится на четверть, что должно быть существенно. Я постарался как мог загладить эту неловкость, но он не захотел со мной больше разговаривать и ушел вниз, заперев дверь кабинета. Я уселся на стул и стал ждать. Сторож отсутствовал около часа. За это время по лестнице поднялись два или три человека, они подходили к двери, я им говорил, что никого нет, но они, словно не доверяя незнакомому человеку, дергали за ручку и уходили, качая головой. Один спросил меня, где директор. Я ответил ему, что знал сам. Вернувшийся сторож зашел в кабинет и тщательно закрылся изнутри. Один раз я спросил его сколько времени. Было четыре пополудни. После этого я просидел на стуле еще около двух часов, изредка вставая, чтобы пройтись размяться. Я ходил по коридору взад-вперед. Ничего интересного в нем не было, только двери да окошко в самом конце, дававшее тусклый свет. Около семи выглянул сторож, сообщивший, что директора, видимо, сегодня уже не будет, и я могу убираться, хотя, конечно, рабочие внизу кончают в десятом часу и теоретически директор может появиться до этого времени, проверить их работу.
Конечно, мне не следовало оставаться. Было уже довольно поздно, и если я решился бы задержаться, то рисковал опоздать на последний трамвай, после чего выбраться из этой части города и попасть туда, где я снимал комнату, было бы довольно затруднительно. Но я был уже возбужден ожиданием и неясностью, более того мне хотелось разрешить дело, так много для меня значившее, получив окончательный ответ. Я сказал сторожу, что пожду еще, если его не затруднит мое присутствие. Он пожал плечами и скрылся в кабинете. Я достал из кармана яблоко, похвалив себя за предусмотрительность, поскольку живот уже немного подводило от голода, и стал есть его, стараясь тщательно прожевывать каждый кусочек.
Начало темнеть. За окном стали переругиваться собаки, сперва поодиночке, то одна, то другая, потом к общему хору стали подключаться другие так, что это стало напоминать площадь в базарный день. Снизу поднялся человек с журналом в руках. Он вошел в кабинет, оставив дверь приоткрытой, так что я поневоле мог слышать разговор. Это был мастер, отвечавший за производственный процесс. Рабочий день закончился, он пришел оставить отчет и сдать сторожу помещения под охрану. Они вышли и вместе спустились вниз. Минут через двадцать сторож вернулся уже один.
- Нет твоего директора, - сказал он. – И не будет уже сегодня.
- Да, - сказал я.
- Завтра приедет уже. К обеду, наверное.
- Понятно.
- Кто же знал, что так получится. Уехал он вот до тебя буквально. Чуть-чуть ты его не застал. Сказал, будет еще.
- Ясно.
- Я что слышал, то тебе и передал. Передумал, наверное. Или в городе какие дела. Сам понимаешь.
- Да.
- Знаешь, - сказал он, - я вижу парень ты неплохой. Вот что. Не ходил бы сегодня на улицу.
- Почему? – спросил я.
- Собаки, - ответил он. – Место тут безлюдное, особенно ночью. Сам понимаешь. А их тут развелось невесть сколько. Обращаться ты с ними не умеешь. Как пугнут тебя стаей – побежишь. Им этого и надо. Поди пойми, развлечься они с тобой хотят, или вправду травят. Загонят в угол и того. Сам понимаешь. Так что сидел бы ты тут.
- Как тут?
- А что? Я тебя не обижу, не бойся. Внизу раздевалка, где рабочие одежду оставляют. Там я помещаюсь. Матрац есть. Чайник. Места много. Сдвинул скамейки – вот тебе и постель.
Я задумался. Время и вправду было уже позднее. С последним трамваем я просчитался, если я хотел попасть на него, то мне стоило уйти намного раньше. И чтобы дойти до трамвайных путей, мне требовалось пройти по темной улице, без фонарей. Собак же и вправду было много.
- Вижу ты сомневаешься. Вот что тебе скажу. Был уже случай – загрызли одного человека. Недалеко тут. Шел ночью, пьяный. Видать не поделили чего. Утром его нашли руки, ноги изгрызены. Умер от потери крови. После этого их отловили сколько-то. Но разве всех изловишь? Сам понимаешь. Я без булки хлеба и не хожу даже.
Я решил остаться. Сторож сказал, что директор наверняка появится с утра, и я смогу решить свой вопрос сразу же. На занятия мне завтра не нужно было – один из дней отводился нам на самостоятельную работу. Мы спустились вниз. Раздевалка для рабочих оказалась тесной комнатушкой с высоким потолком. По стенам стояли деревянные шкафы для одежды с болтающимися дверцами. Посреди комнаты – два стола со скамейками, изрезанные ножами. На столах лежали куски хлеба, изодранная газетная бумага, несколько колод карт, ножи – словом, весь тот бытовой мусор, который скапливается у мужчин, занятых тяжелым физическим трудом. В комнате было два окна, в одном из них не было стекол, и оно было затянуто полиэтиленовой пленкой, такой же, какой были обернуты ворота. Обстановка была неприглядная. В воздухе стоял кислый запах пота, мазутных масел и давно не стираной одежды. Мой спутник не обращал на это решительно никакого внимания. Он сел за один из столов, сдвинув рукой в сторону вещи, которые на нем лежали. Я тоже присел на краешек скамьи. Мысль о том, чтобы провести здесь ночь показалась мне отвратительной, но иного выхода не было. К тому же, если я собираюсь устроится сюда, мне стоило привыкнуть к такому окружению. Сторож подтянул к себе сумку, стоящую на полу, достал из нее бульварную газету и принялся внимательно читать ее, уделяя особое внимание разглядыванию картинок, сопровождающих статьи. Вскоре ему наскучило это занятие, он отложил газету и стал расспрашивать меня. Я рассказал ему, что являюсь студентом и положение мое очень шатко. Если я не получу эту работу, то скорее всего мне придется оставить учебу с тем, чтобы вернуться домой. Это будет крушением надежд как родительских, так и моих собственных. Образование могло позволить бы мне занять высокое положение в обществе. Сторож согласился со мной, что без образования в наше время никуда. Вот взять его, он занимает это место уже много лет. До этого он работал стивидором в порту, тоже достаточно долго. И еще выполнял много разной грязной работы. А все потому, что ничего другого он не умеет.
Мы беседовали довольно долго, наконец, он предложил мне укладываться спать. Рано утром должен был прийти другой сторож, на смену. Я улегся на две сдвинутые скамейки, положил под голову руку и пролежал в таком положении всю ночь. Сон мой был беспокоен и неглубок, сквозь дрему я слышал храп сторожа, скрипы, позвякивания, шумы, лай собак с улицы – всё новые для меня звуки. Лишь под утро мне удалось заснуть крепко.

продолжение следует

@темы: Бандини, 2007

20:32 

Сторож

bandini
Сторож



Я обещал, что мы придем туда,
Где ты увидишь, как томятся тени,
Свет разума утратив навсегда.

Данте Алигьери «Божественная комедия» (в пер. М.Лозинского)


Одно время мне недоставало денег. Я учился в университете, стипендия которую там платили была крайне мала и не могла покрыть всех моих нужд. Средств же из других источников попросту не было: студентом я был посредственным и не мог рассчитывать на дополнительные выплаты, а от отца помощи ждать не приходилось.
Тогда я просмотрел ворох газет и среди предложений о работе обнаружил то, что мне, кажется, подходило. Это было место ночного сторожа. Записав адрес, на следующий же день я отправился туда.
Место это находилось на самом краю города, так что еще нужно было долго идти от последней трамвайной остановки. Я совсем не ориентировался в этом районе, но на счастье дорога была одна, и кажется, верная. Идти пришлось между однообразных кирпичных корпусов с низкими, почти до земли окнами. Номера на них были надписаны крайне редко, и потому я очень радовался каждому из них, как подтверждению правоты избранного направления. Квартал этот был очень непривлекателен и совершенно безлюден, только собаки изредка трусили мне навстречу, не поднимая головы. В большинстве своем заводские корпуса были тихи, они были построены давно, еще во времена промышленного бума и теперь частично пришли в негодность, а частично были покинуты разорившимися производствами. Лишь в малой части из них теплилась жизнь: в нескольких шумела лесопилка, из остальных доносился звон и стук молотков. Я шел между ними все дальше, промежутки заросшие бурьяном становились все больше. Я решил, что окончательно заблудился, и стал подумывать о том, чтобы повернуть назад, отказавшись от своего предприятия, но тут показалось одно здание, до которого я решил дойти: посмотреть не туда ли мне. Оно отличалось от прочих несколько прибранным видом, как в поле среди травы вдруг угадывается дорога, когда-то наезженная, а теперь заброшенная.
Здание было изрядной длины, в два этажа высотой. Небольшое крыльцо, к которому я подошел, укрывало тяжелую железную дверь с петлями для замка. Никого, впрочем, не было видно, лишь доносился из глубины цеха стук. Я решился войти и попал во что-то вроде предбанника. Налево были распахнутые настежь ворота, обернутые полиэтиленом. Я прошел немного вперед и заглянул внутрь. За воротами тянулся длинный захламленный коридор, с дверьми по обе стороны. У самых ворот стояла рохля и лежал возле стены небольшой штабель бруса. Я замялся. По-прежнему никого не было, однако напротив ворот цеха виднелась лестница на второй этаж с пролетом без перил. Я поднялся. План второго этажа в точности повторял первый, только вместо ворот была единственная дверь, поскольку вход в коридор был наполовину заужен при помощи кирпичной кладки. Я прошел туда. На первой же двери висел замызганный лист бумаги, на котором было надписано название компании. Она-то и дала объявление.
Комната была скромна. В ней были лишь два стола, сдвинутые вместе и заложенные бумагами, несколько стульев и шкаф. За одним из столов сидел неряшливо одетый человек, видимо, из рабочих и разговаривал по телефону. Когда я вошел он недовольно взглянул на меня, но разговора не оставил, лишь понизил несколько тон. Некоторое время я слушал его; по всей видимости он разговаривал с приятелем, обсуждая вечеринку, которая то ли состоялась, то ли должна была состояться в ближайшее время. Точнее понять было невозможно, поскольку тут же обсуждались детали других вечеринок, уже произошедших, производились молниеносные сравнения, словом, тема эта могла быть понятна только им двоим. Наконец он закончил и посмотрел на меня. Я сказал, что пришел по поводу объявления, которое они давали в газете. Он возразил мне, что никакого объявления они не давали. Я стал настаивать, сожалея что не захватил экземпляр газеты с собой, тогда задача доказать мою правоту значительно бы упростилась. Он сказал, что лично ему неизвестно ни о каком объявлении и спросил, про что оно было. Как же, ответил я, вам требуется сторож. Он сказал, что ничего не знает об этом, более того, лично он сам сторож, их несколько, и он точно знает, что штат в настоящее время укомплектован, и наверное, произошла какая-то ошибка. Узнав, что я разговариваю всего лишь со сторожем, я сразу же успокоился. Его слова о том, что могла произойти ошибка, я не принял всерьез. Нужно всего лишь поговорить с директором, и ситуация тотчас же прояснится. Об этом я сразу сказал моему собеседнику. Это решительно невозможно, ответил он. Во-первых, уж он-то, как сторож, точно знает состояние дел в своей области. Сейчас их трое, они чередуются через два дня, прекрасно знакомы друг с другом, служат здесь уже довольно давно. Работа, конечно, сложная, требующая постоянного нервного напряжения, но они не жалуются на нее и прекрасно справляются. Четвертый человек им совершенно не нужен. Он не видит в нем никакой необходимости. Не было и нет никакого смысла в том объявлении, которое, якобы, привело меня сюда. Более того, сказал он, даже если допустить, что такое объявление существует, что конечно же абсолютный абсурд, но если допустить, то тут вы правы, сказал он мне, директор наверняка знает о нем. Но поговорить с ним, как было уже сказано, нет никакой возможности. Почему же, спросил я. Выяснилось, что директора сейчас нет.

продолжение следует

@темы: 2007, Бандини

08:45 

Гурзуф

bandini
Гурзуф
Мечты о новелле

***
Около полудня летнего дня Петр Алексеевич сидел на веранде своего загородного дома. Клонилось к обеду. Петр Алексеевич подумал и исправил дом на усадьбу. Около полудня летнего дня, сидя на веранде своей загородной усадьбы, сложив ноги а-ля америсьен на перила, лениво почесывая за ушами Мишеля (гончая), Петр Алексеевич боролся с дремотой.
- Манька! – крикнул он. – Подь, узнай за погоду.
Манька скатилась по лестнице, и ее голые пятки засверкали вниз по улице.
В Гурзуф что ли скататься, подумал Петр Алексеевич. На воды. Променад вдоль центрального фонтана. Выворачивание головы вслед столичным курсисткам. Язык делает три движения, перекатывая на губах. Как там было у Т-ева: он писал одними общими местами наоборот. Если все выворачивали головы вслед курсисткам, он – тут решительно не хватает нужных прифранцуженных глаголов (баражировал, дезавуировал, гиньольничал – всё не то) – он делал решительно невозможные вещи с курсистами. И если по укладу о наказаниях для обычных преступников были места отдаленные и не столь отдаленные, то для него в укладе даже места не находилось. О, Гурзуф! Сколь отвесны твои скалы, сколь остры шипы. Змий сквозит сквозь тмин усталый, карамболь шипит. Тмин усталый это решительный шедевр, подумал Петр Алексеевич. Но записной книжки как всегда не было под рукой, а даже если бы и случилась, то не было ни пера, ни крэйона, ни самой завалящей писулины.
Вернулась Манька. Ну что? Но она лишь прошла насупившись. Выросла, подумал Петр Алексеевич. А было время, помню, помню! когда на гурзуфских фонтанах, под восхищенными взорами, он мыл ей ……………………………
История Мишеля.
Он начал помнить себя с полугода. Собаки вообще живут недолго, но Мишелю была уготована иная судьба. Рожденный гонять голубей, он в ранних летах потерял маменьку с папенькой, скитаясь по дну дачного общества, питался отбросами, пока не упал перед воротами Петра Алексеевича. Тот подобрал его. Опыты профессора Пр-кого. Дать курсивом пока хочется. Образ странницы. Через несколько лет Мишель бежит с заезжим столичным сенбернаром.
Зазвонил недремлющий брегет. Петр Алексеевич встрепенулся и велел подавать к столу.

***
После обеда желание бросить всё и махнуть в Гурзуф лишь усилилось. Новелла приобретала порядок. Из нее уходили схематичность и абсурд. Вот сейчас Петр Алексеевич сковырнет остатки чего-то капустного из зубов и велит подать коляску. Пунктиром обозначен маршрут на Гурзуф. Он пролегает через портреты помещиков нашего времени. Здесь: топ-менеджер МТС, приобретший дом покойника Юлия в глухой деревне и качающий воду из колодца, принадлежащего на совместных правах Т-ному и отставному полковнику; здесь и п-ский литограф Сёма, наезжающий в свой зимний дом в малонаселенной деревне на берегу реки, к слову девовоздержатель; здесь человек по имени Цезарь; здесь число слов достигло четырехсот двадцати трёх. Классические образцы, воспетые еще Г-лем.
Тем временем Петр Алексеевич уснул. Гурзуф – небольшой городишко на берегу Чернаго моря, две пожарные каланчи, полторы дюжины каменных домов, черешневые сады, предгорья гор за заставой, один помещик Н-ской, девиант и большой любитель красного вина, сотни полторы свиней, поголовье овец превышает поголовье людей ровно вчетверо – так вот, вся эта идиллическая пастораль, оказалась решительно под угрозой из-за того, что Петр Алексеевич уснул, а проснувшись, может и не поехать. Городским главой Гурзуфа тут же дается телеграмма. И вновь босые пятки сверкают по дороге. Новелла обретает изящную закольцованность.
Петра Алексеевича будят. Гурзуф ждет его. Незаметно наступает настоящее время и придает большую динамичность повествованию. Петр Алексеевич, в дальнейшем я, сижу, пробудившись от крепкого послеобеденного сна, и тру уголки глаз. Почтительно подходит Манька и подает мне телеграмму.
- От кого, - спрашиваю я, не разворачивая еще листка.
- Из Гурзуфу, - отвечает Манька и, смешавшись, спешит скрыться в прохладных сенях.
Я верчу в руках свернутую бумагу, не решаясь посмотреть. Отчего-то сладко-тревожно колотится сердце, как будто я, став на край метровой трамплинной доски, готовлюсь нырнуть в синеватый, отсвечивающий солнцем бассейн. Снизу (хотя снизу ли?) оттуда смотрит на меня папа, с ударением на последнем слоге, протягивая руки и нужно всего лишь сделать шаг, чтобы очутиться через миг в его объятиях.
«ждем вас 17-го тчк сообщите прибытии тчк»
Я велю закладывать.

@темы: 2007, Бандини

07:29 

Сиши

bandini
5.
Горо Кобаяси повернулся на бок. Кадзими подошла к окну, чтобы задернуть занавеску. Горо смотрел на ее задницу, обтянутую розовыми трусами в сеточку, и старался не думать о том, что вскоре она ляжет к нему в постель. На его счастье она задержалась у окна, разглядывая что-то в ночной темени.
- Так ты ложишься? – спросил он.
- Да, сейчас.
Она приоткрыла форточку и собралась было задернуть занавеску, когда Горо спросил:
- Зачем ты это сделала?
- Что?
- Открыла форточку.
- А что?
- Ты же знаешь, что мне нельзя спать на сквозняке. Я только выздоровел.
- Мне жарко. Ты не думаешь обо мне?
- О тебе? А ты обо мне думаешь?
- Конечно.
- Тогда зачем открыла эту чертову форточку?
- Я же сказала, мне жарко.
- Спи одна.
Горо поднялся, захватил свою подушку и отправился в другую комнату. Там было тихо. Он лег на диван, слушая проезжающие по улице машины и пытаясь уснуть. Не удавалось. Чертова сука, подумал он. Какого дьявола я должен ворочаться на этом гребаном диване? Мне вставать в шесть, а она будет валяться до десяти на мягкой кроватке. Я пойду зарабатывать бабло, а она тут же спустит его на ненужное тупое шмотье. Я сдохну тут, а эта сука получит страховку и заведет себе молодого хахаля. Захотелось в сортир. Горо нехотя поднялся, вышел в коридор и прислушался. Из спальной доносилось ровное сопение Кадзими. Сука, сука, сука! Горо охватило бешенство. Ему захотелось придушить ее во сне, придушить так, чтобы зенки полезли из орбит. Пальцы судорожно сжались. Нервы совсем ни к черту. Нужно пойти прошвырнуться.
На улице Горо вспомнил, что так и не отлил. Как назло туда-сюда шныряли безмозглые бараны-прохожие. Какого хрена они тут шарятся? Давно пора разбежаться по своим норам и дрыхнуть. Пидары. Даже в подворотню не свернуть. Горо шел по улице, оценивая ситуацию. Проехала полицейская машина. Мозгоебы. Каждую минуту в стране совершается преступление, а они неспешно рассекают тут по главной улице. Горо дошагал уже почти до муниципалитета. Желание отлить достигло прямо таки вселенских масштабов. Горо сжимал мышцы изо всех сил, но моча неостановимо прорывалась так, что хоть рукой зажимай. Все из-за этой чертовой суки Кадзими. Надо ей было открыть свою долбанную форточку. Ненавижу тварь. Горо поднялся по ступеням мэрии и позвонил. Дверь открылась, и на Горо уставился охранник. После недолгих переговоров, этот пидар покачал головой и захотел закрыть свою лавочку обратно. Пришлось сунуть ему тысячу с мелочью – все, что лежало в кармане.
Струя пошла криво, так что полкабинки оказалось залито мочой. Да и хрен с ним. Уберут. За это я и платил им налоги. Горо застегнул ширинку и хотел было идти, когда заметил краешек бумаги, выглядывавший из сливного бачка. Это был конверт. Вот же уроды. Нашли почтовый ящик.
Внутри было десять тысяч и записка.
«Я награждаю тебя, Горо. Бережно храни свой гнев. Заботься о нем. Пожалуйста, будь счастлив».

6.
Нанаро Сайто был стар. Его плечи согнулись под тяжестью шестидесяти восьми прожитых годов, двадцать три из которых не имели особого смысла. Двадцать три последних года, что он работал уборщиком в муниципалитете. Двадцать три года прочно пристрастившие его к выпивке.
Жена, когда еще жила с ним, называла его чебурашкой. Опять нажрался, чебурашка ебаная, говорила она, когда он возвращался домой. Кажется, Нанаро даже не реагировал на это. Управившись с уборкой до обеда, он околачивался в хозяйственном блоке до тех пор, пока не находил мазу выпить. Худой, красный, с сухими жилистыми руками и мохнатой грудью, он сидел в курилке, ожидая пока сложится какая-нибудь тема. При этом он никогда не нажирался в говно. Даже в полговна. У него никогда не было столько денег или маз. Он всегда был всего лишь пьяненький.
Жена ушла от него за два года до того, как Нанаро перестал отмечать ход времени в памяти и подчинился его естественному ходу. Когда за окном становилось светло – Нанаро поднимался, вытаскивал из-под матраца десятку и шел на работу. С наступлением темноты он возвращался домой, как всегда навеселе и заваливался в постель, иногда даже не снимая ботинок. Зимой Нанаро натягивал на рабочий комбинезон куртку, а с наступлением лета вешал ее в шкаф. Жизнь его была проста, словно течение реки.
Этот день Нанаро ничем не выделялся среди прочих. С утра он уже успел пропустить стаканчик в забегаловке возле дома, и теперь вооружившись тележкой, на которой стояли несколько ведер, чистящие средства и швабра, направлялся драить сортир. Эту унылую работу Нанаро выполнял безо всякого удовольствия, как и все в своей жизни. Кто-то производит говно, а кто-то его убирает, говорил он себе частенько. Но в говне все.
Нанаро открыл дверь туалета и заглянул туда. На полу сидел какой-то малец. Нанаро повесил на ручку табличку «Уборка», но заходить не стал. Спешить ему было некуда. Прислонившись к стене и дожидаясь пока сортир освободится, он разглядывал своими водянистыми глазами ручку швабры. Вскоре малец вышел, хлопнув дверью. Нанаро равнодушно отметил этот факт. Для него он значил не более, чем сигнал приступить к работе.
Служащие муниципалитета не отличались особой чистотой. Кто-то регулярно дрочил в кабинках, бросая измазанные спермой салфетки на пол. Нанаро заглянул в среднюю. Пол возле толчка был залит мочой, а под ободком застыли потеки дерьма. В остальных где хуже, где лучше. Обычное дело. Нанаро сменил рулоны туалетной бумаги, добавил полотенец в держатель возле умывальника, развел моющий порошок в ведре и приступил к уборке.
В одной из кабинок он наткнулся на конверт. Разобрав надпись, Нанаро помял его, убеждаясь, что внутри действительно деньги. Не вскрывая, он сунул конверт себе в карман.
«Я награждаю тебя, унылый Нанаро. Оставайся таким вечно. Пожалуйста, будь счастлив».

7.
Сисиро Хига сидел за письменным столом. Перед ним на гладкой полированной поверхности лежали три стопки: в одной были пятитысячные купюры, в другой – тысячи, а третья стопка состояла из конвертов. Дорогих конвертов, из бумаги ручной работы – васи.
Со стороны могло показаться, что время Сисиро уже близится к концу. Его виски опутала седина, а на шее висели складки морщинистой кожи. Но когда Сисиро отсчитывал десять тысяч йен и клал их в конверт, его рука была тверда, а глаза ясны и пронзительны. На губах Сисиро играла легкая улыбка, когда он брал кисточку и аккуратно выводил на конверте – «Вознаграждение».
Сисиро был горд своим трудом. Ему казалось, что он выполняет его вечно. Однако количество работы не уменьшалось, наоборот – с каждым годом гроссбух, куда Сисиро записывал имена получателей, становился все толще. Нужно бы завести себе одну из этих новомодных электронных штуковин, думал он каждый раз, смачивая кисточку в туши, да все откладывал за недосуг.
Сисиро хорошо понимал, что испытывает каждый, кто находит его деньги. Чувство беспокойства или даже предчувствие некой опасности закрадывалось в их души, скользя по червоточинам. Но Сисиро был спокоен — его деньги всегда попадали к адресату. Заслуги всех этих людей в глазах Сисиро были неоспоримы, хоть и стары как мир. Кое-где они признавались недостойными человека, идеального человека, но кто из нас идеален? Наоборот, эти заслуги требовалось развивать, совершенствовать и поощрять, дабы люди не сворачивали с того пути, который был намечен еще на заре сотворения мира. И он, Сисиро, был наделен властью указать этот путь. Отметить его. Принять к себе и повести за собой.
Некоторых требовалось всего лишь подтолкнуть, поступки же других иногда заставляли изумленно приподнять бровь и самого Сисиро, много повидавшего на своем веку. Люди изобретательны. Нужно лишь подождать пока они наткнутся на дверь, замкнутую вековыми запретами.

И Сисиро ждал, слегка изогнув свои тонкие губы в улыбке, высокомерно приподняв подбородок. Он подстегивал отстающих, направлял сомневающихся и награждал выдающихся. Гордый в своем естестве. Он — Сисиро Хига, дьявол.

@темы: Бандини, 2007, Сиши

08:29 

Сиши

bandini
3.
Настроение у Сабуро Ито было неважное. Его дела висели на волоске. Более семнадцати лет его компания получала право на уничтожение городского мусора, и вот это право оказалось под угрозой. Мэрия приняла новый закон, согласно которому теперь для получения контракта по исполнению муниципальных работ требовалось выиграть тендер.
Это определенно был сигнал. Сигнал о том, что Сабуро перестал устраивать мэра. А если Сабуро перестал устраивать мэра, значит, он лишится доверия и других людей. Людей, которые давали ему деньги, чтобы его компания продолжала прикрывать их денежные потоки.
Тогда Сабуро Ито положил во внутренний карман своего пиджака Zegna пачку, обернутую газетной бумагой, и пошел в мэрию. Мудрость предков гласила, что сильнее тот, кто выигрывает войну до того, как она начнется. Внутренности бюрократической машины требовали смазки. Чуть масла и шестеренки завертятся в нужном направлении.
Вид у господина Куроки, мэра муниципалитета Кавагучи, был неблагосклонный. Когда Сабуро подтолкнул ему плотный газетный сверток и сказал, что мусором будет продолжать заниматься его компания, мэр лишь поморщился.
«Я вижу, что ты, Сабуро, чтишь традиции, - сказал мэр. – Это радует меня. В наше суетливое время, когда многие стали забывать о своих корнях, вассал, выказывающий уважение своему господину – это хорошо. Но недостаточно. Чтить одни традиции, пренебрегая другими – вот, что плохо. Знаешь ли ты формулу истинной преданности, Сабуро Ито?»
Тот покачал головой. Мэр отодвинулся от стола и сделал приглашающий жест. Сабуро поднялся и подошел к нему. Становись на колени, скомандовал мэр. Сабуро встал. Расстегивай, сказал мэр, указывая на свою ширинку. Сабуро побледнел. Разговор о традициях получил свое истолкование.
В душе Сабуро Ито боролись алчность и собственное «я». Неважно, существовала ли именно такая традиция подчинения вассала сюзерену. Сабуро допускал, что вполне могла существовать. А могла и не существовать. Этот метафизический вопрос отступал на задний план перед обстоятельствами. Как бизнесмен, Сабуро хорошо представлял, что он теряет и что приобретает. Нужно было лишь взвесить достаточна ли цена, которую он получит за свою честь? А с учетом налогообложения? С учетом дисконтирования?
Но дело Сабуро не было бы успешным, если бы он не умел принимать такие решения мгновенно. Расстегнув ширинку брюк мэра, он высвободил его вялый член и принялся сосать. Через полчаса он уже вышел из кабинета, имея во внутреннем кармане своего пиджака Zegna подписанный контракт.
Перед тем как отправиться к себе в офис, Сабуро зашел в муниципальный туалет прополоскать рот. В держателе для бумажных полотенец он заметил конверт из бумаги васи. У него у самого были подобные, для особо важных писем.
В конверте, на котором было написано «Вознаграждение», находились деньги, десять тысяч, и записка, повергшая Сабуро в ужас:
«Я награждаю тебя, жадный Сабуро Ито. С пользой потрать полученные деньги. Пожалуйста, будь счастлив».

4.
Сиро Куроки посещал начальную школу уже шестой год, но этот день должен был стать для него самым особенным за все время обучения. С утра мать завернула ему с собой тимаки, а это могло означать только одно — сегодня танго-но сэкку, праздник мальчиков. Сиро шагал по улице, увешанной изображениями карпов, представляя себе, как все будет происходить. На последнем уроке, когда учительница закончит рассказывать им о традициях эпохи Хэйан, девочки встанут со своих мест и начнут дарить им открытки. Сиро имел все основания полагать, что ему достанется больше всех.
Сиро Куроки был сыном мэра и избалованным ребенком. Отец покупал ему все что угодно, стоило Сиро лишь наморщить лоб и начать топать ногами. Так он выпросил себе новую PlayStation 3, комплект настоящих боевых мечей самурая, карт и еще множество других вещей, которые занимали в доме целую комнату. Однако при всем желании отец не мог купить ему одного — популярности среди сверстников, которая была у Идзимото Нагайно. Как же он ему завидовал!
За прошедший год Сиро проделал большую работу, чтобы устранить этот недостаток. И сейчас, проходя мимо развевающихся разноцветных карпов, в праздник мальчиков, он мог с облегчением сказать себе, что дорога мелких обманов, больших притворств и обыденных унижений, ведущая к верховному положению в классе, завершена. Сегодняшний открыточный триумф должен был стать достойным завершением этого пути.
Весь день Сиро ерзал как на горячих камнях, пытаясь сообразить, может ли Идзимото составить ему конкуренцию. Он с жадностью ловил каждый взгляд, которым одаривались претенденты. Наконец, госпожа Минамото закончила урок и объявила, что можно приступать к поздравлениям. Хихикающие девочки сбились в стайку в углу класса и о чем-то зашушукались. Сердце Сиро замерло в предвкушении.
Он получил семь отрыток. Это было хорошо. В любое другое время Сиро бы только порадовался. Но сейчас – сейчас он люто завидовал одному человеку, завидовал так, что сводило скулы и начинало сосать под ложечкой, завидовал потому, что Идзимото получил одиннадцать посланий. Ровно на четыре больше.
Сиро вскочил с места, подбежал к парте своего заклятого врага, опрокинул пузырек с тушью на его тетради и выбежал из класса. Он понесся вверх по улице, туда где возвышалось величественное здание муниципалитета. Он вбежал в него, взлетел по лестнице к кабинету отца. Кажется, шло какое-то важное совещание, но Сиро не обратил на это никакого внимания.
— Убей их всех, папа! – закричал он. — Они меня не любят.
Сиро вцепился в ногу господина Куроки. Люди, сидящие за столом, вежливо отвернулись. Мэр встал, взял своего сына на руки и понес его в туалет.
- Приведи себя в порядок, - сказал он. – Ты позоришь меня и всю нашу семью.
Когда дверь туалета закрылась, Сиро остался один и сел у стены, снедаемый черной завистью по имени Идзимото. Ид-зи-мо-то. У него было все, у Сиро не было ничего.
Наконец Сиро встал и пошел в кабинку пописать. Когда он потянулся, чтобы слить воду, то увидел торчащий из сливного бачка конверт. В нем было десять тысяч йен – вознаграждение, если верить надписи на конверте.
«Я награждаю тебя Сиро Куроки. Твоя зависть достойна уважения. Направь эти деньги на ее развитие. Пожалуйста, будь счастлив».

Продолжение следует..

@темы: Бандини, 2007, Сиши

08:46 

Сиши

bandini
Сиши

Основано на реальных событиях


1.
Итиро Кудо отложил в сторону обед, вытер губы о бумажную салфетку и взглянул на свои часы. Они показывали 13:41. Самое время. Итиро заблокировал компьютер, уперся в край своего офисного стола, на котором царил идеальный порядок, и встал. Обеденный перерыв в муниципалитете города Кавагучи заканчивался через девятнадцать минут, а опоздание на свое место признавалось недостойным государственного служащего. Так что ему следовало поторопиться.
Итиро вышел из своего загончика и пошел по узкому коридору, по обеим сторонам которого сидели в плексигласовых коробках его коллеги, а в конце стоял кофейный автомат. Чашка кофе в нем стоила 240 йен и несмотря на общемировое падение курса доллара снижаться не собиралась. Но сейчас Итиро это совершенно не заботило. Он направлялся в туалет, чтобы как следует вздрочнуть перед второй половиной рабочего дня.
Специалист департамента по связям с общественностью Итиро Кудо не спеша прошел по коридору, насвистывая про себя мелодию песни Not Gonna Get Us. Эти девчонки, кажется русские, уже несколько недель возбуждали воображение Итиро. Премьера очередной серии порноклипа с их участием должна была состояться в кабинке мужского сортира через пару минут.
В самом благостном расположении духа Итиро зашел в туалет. Его член уже рвался в бой. Посмеиваясь, Итиро тщательно вымыл руки и вытер их насухо вафельным полотенцем. В это время сортир обычно был пуст: клерки предпочитали проводить остаток обеденного перерыва за играми со своим мобильным, нежели предаваться радостям испражнения. Это давало Итиро простор для действий. Он аккуратно снял пиджак и повесил его на крючок для полотенец. Затем стащил рубашку, оставшись в одной майке. Некоторое время он разглядывал себя в зеркало, любуясь результатами ежедневных утренних тренировок. Он был действительно хорош.
Итиро достал из внутреннего кармана пиджака iPod и направился в среднюю кабинку. Однако там воняло так, что хоть святых выноси. Пришлось идти в крайнюю. Запершись изнутри, он накрыл стульчак крышкой и положил на нее плеер. Композиция Not Gonna Get Us стояла самой первой в списке двадцати пяти самых проигрываемых. Итиро вставил наушники, спустил до щиколоток штаны и принялся было за дело, когда его взгляд упал на сливной бачок. Из-под его крышки торчал уголок какой-то бумаги. Итиро потянул за него и вытащил на свет божий конверт из дорогущей бумаги васи. Тушью на нем было написано: «Вознаграждение».
В конверте лежало 10 тысяч йен, как раз на сорок с небольшим чашек кофе. Одна купюра в 5 тысяч и пять достоинством в одну тысячу. Итиро охватило неприятное чувство беспокойства. Машинально он огляделся. Никого не было. Мелькнула мысль о том, что стоит заявить в полицию. Итиро открыл конверт, чтобы положить деньги обратно и засунуть его туда, откуда он взялся. Однако в конверте была записка, не замеченная им ранее.
«Я награждаю тебя, Итиро-блудник. Совершенствуйся. Пожалуйста, будь счастлив».


2.
Дзиро Такахаси заказывал уже шестую большую порцию подряд. Он сидел в ресторанчике на одной из боковых улочек Кавагучи и был настроен очень решительно. Ему безумно хотелось есть, есть несмотря на то, что он уже уплел пять больших порций. Дзиро был сумотори, он не выступал уже два года, так что пожалуй к нему можно было применить определение бывший. Хотя бывают ли борцы сумо бывшими? Ему было двадцать семь лет, и он уже достиг категории макусита, третьей по значимости в сумо, когда травма паховых колец оборвала его блистательную карьеру. Ему прочили большое будущее, пожалуй, он мог бы даже войти в пантеон великих и стать вровень с ними. Но теперь у него осталось только его тело. Великолепное раздобревшее тело сумотори весом двести восемьдесят килограмм. И это тело требовало шестую большую порцию жареного цыпленка и картошки-фри.
Дожидаясь пока ему принесут заказ, Дзиро проглядывал спортивную газету, размышляя о тех временах, когда он составит свой идеальный рецепт чанко-набе. Чанко-набе было основой питания борцов сумо, это блюдо из свинины, говядины, рыбы, риса, овощей и морепродуктов. Но Дзиро придумал кое-что новое. Курица. В ней была вся суть. Курица крепко стоит на своих двух ногах. А чего еще желать сумотори, кроме как устоять? Над этим следовало поразмыслить хорошенько. Что-то было в этой идее.
Принесенную большую порцию Дзиро умял за считанные минуты, после чего невзирая на протесты своего голодного желудка, расплатился. До дома было не слишком далеко, поэтому он решил пройтись, размяться, да и заскочить в супермаркет, прикупить разной курятины на пробу.
Однако кишки внесли некоторые коррективы в такой безупречный, казалось бы, план. Неожиданно их прихватило, да прихватило так, что Дзиро едва не обделался на месте. Может быть, требовалось всего лишь приоткрыть заслонку и сбросить газовое давление, но проверить так ли это Дзиро не решился. Сжимая очко, он заскочил в ближайшее здание. Спросив где тут сортир и едва выслушав ответ, он помчался в указанном направлении.
Едва успев спустить штаны, Дзиро изверг из себя селевой поток. В процессе набора веса с ним случалось всякое. В сущности это та же булимия, только наоборот, когда излишки еды выводятся вот таким вот способом. Отдышавшись и придя в себя, Дзиро подтер зад и повернулся, чтобы смыть это безумие.
Кое-что привлекло его взгляд. Это был кусок бумаги, дорогой бумаги, торчащий из сливного бачка. Дзиро вытянул его целиком. Конверт. На обороте, там, где обычно пишут адрес, стояло: «Вознаграждение».
Внутри было 10 тысяч йен – пятитысячная и мелочь. Воровато оглянувшись, Дзиро переложил их к себе в бумажник. Пошарил в конверте пальцем – не завалялась ли в углу мелочь. Но там была всего-то записка. Ерунда какая-то. Дзиро скомкал ее вместе с конвертом и бросил в унитаз. Смыв воду, он с трудом развернулся в тесной кабинке и вышел. То, что он прочел, гласило:
«Я награждаю тебя. Добрей. Пожалуйста, будь счастлив, Дзиро-обжора».

Продолжение следует

@темы: Бандини, 2007, Сиши

главная